Традиции волшебного гостеприимства, или Гость из забытого прошлого

— Мне? Дайте подумать… я ещё не ходил в школу, но уже отлично летал на метле, значит… я полагаю, лет девять-десять. И мне ужасно хотелось посмотреть тогда на её мужа, — смеётся он. — И так странно, что у неё уже такая взрослая и прелестная дочь, — он подходит поближе и вдруг берёт её руку в свои и целует. Она смущается, краснеет и отступает назад, не зная, что отвечать на вроде бы обычнейший жест — вот только руки у них обоих сейчас грязней некуда.

Они расходятся умыться и привести себя в надлежащий порядок, и встречаются снова на кухне минут через двадцать, за которые Ойген успевает полностью вымыться и переодеться — в этот раз на его плечах классическая темная мантия, он даже галстук завязывает пижонским диагональным узлом.

— Вы садитесь… куда-нибудь, — предлагает Тонкс Ойген, — я сам чай сделаю… и скажите, вы к дяде пришли или меня проведать?

Ей очень странно слышать это «к дяде». Её смущает не сам факт родства, о котором она знала с самого детства, а то, что наконец встретившись со своим печально известным дядей, просто не могла воспринимать Сириуса в этом ключе — разница между ним и родителями была колоссальной. Она садится за стол, а он принимается заваривать чай в пузатом фарфором чайнике. Здесь, при дневном свете, он выглядит моложе, чем казалось ей прежде, но и более измождённым: становятся видны лёгкие тёмные тени вокруг глаз и слегка запавшие щёки.

— Вообще-то именно вас, — говорит Тонкс. — И я удивлена, что вы тут так свободно перемещаетесь.

— Ну, — говорит он примирительно, — во-первых, куда мне бежать? Меня же от Лорда только Авада и ждёт — жаль, боюсь, не она одна и не сразу. Во-вторых, ну какой, будем честны, из Блэка тюремщик? Мы с ним двенадцать лет в соседних камерах в Азкабане сидели — ну неужели он меня снова запрёт? И, наконец, в-третьих — не всё так плохо и он всё-таки Блэк, — весело договаривает Мальсибер и показывает ей цепочку на шее. — У меня есть очень милый ошейник, поэтому за хорошее поведение меня выпускают на волю и даже дают ведро с тряпкой — размяться, — шутит он, не задумываясь о том, что, не зная тонкостей их странных взаимоотношений с Сириусом, понять, где заканчивается шутка и начинается правда, весьма затруднительно.

— И как вам изображается домового эльфа? — улыбается Тонкс, перекрашивая, едва он отворачивается к плите, свои волосы в ярко-розовый цвет.

— Да замечательно! — отзывается он, оборачивается — и ахает восхищённо, его чёрные глаза вспыхивают, и он даже останавливается, прежде чем проговорить: — Как же жаль, что метаморфом можно только родиться! Как бы я хотел так уметь!

— Это можно и по-другому, — смеётся она — и, взмахнув палочкой, перекрашивает его волосы в такой же чистый ярко-розовый цвет. Потом достаёт из сумки зеркальце и протягивает ему. Ойген спрашивает восхищённо:

— Как долго это продержится?

Ему и вправду идёт, как ни странно — и даже цвет лица теперь выглядит более свежим, а тёмные круги вокруг глаз становятся почти незаметными.

— До вечера, я полагаю, — пожимает она плечами. — Может быть, даже до завтрашнего. Вам цвет нравится, или хотите какой-то другой?

— Розовый — по-моему, замечательно! — заверяет он её горячо. — Зелёный был бы банален, а синий — скучно… ну а с жёлтым я буду напоминать пародию на Малфоя, а это просто невежливо, если подумать.

Они смеются.

Он разливает чай, достаёт сахар, печенье и остатки вчерашнего пирога, ставит всё это на стол и, наконец, садится.

— А вы, я смотрю, вполне уже обжились тут, — говорит Тонкс.

— Ваш дядя очень добр и великодушен, — кивает Мальсибер, заставляя её тихонько хихикать. — А вы позволите задать вам один вопрос, который меня мучает с того момента, как я вас увидел?

— Ну попробуйте, — говорит Тонкс. — Но не забывайте, что я всё же аурор.

— И можете меня… а вам сейчас позволено пользоваться непростительными, кстати? При задержании Пожирателей Смерти, к примеру? — с любопытством интересуется он.

— Позволено, — кивает она невесело — и говорит сокрушённо: — Но потом такая возня с бумагами…

— Понимаю, — отзывается он сочувственно.

Они глядят друг на друга — и хохочут.

— А расскажите, — продолжает он с любопытным блеском в глазах, — как там, в аврорате? Вас сильно гоняют на всякие учения, к примеру?

— Бывает, — кивает она. — Но учения — это же интересно хотя бы… куда хуже вся эта писанина.

— Да, тут нам повезло больше, — кивает он, и в его глазах почему-то мелькает грусть.

— В смысле? — переспрашивает Тонкс.

— В смысле, у нас нет… не было никакой писанины — одни сплошные учения. Глаза бы мои их не видели, — добавляет он мрачновато.

— У вас? — хмурится Тонкс.

— У нас, — он кивает. — Нас же тоже… учили. Но давайте мы с вами вспоминать это не будем, — просит он. — Допросить вы меня уже допросили… по делу мне сказать больше всё равно нечего — вы лучше позвольте задать вам встречный вопрос?

— Ну попробуйте, — соглашается Тонкс.

— А как это было — узнать, что твой дядя, которого ты с детства считала чудовищем, оказывается, ни в чём не виновен?