Традиции волшебного гостеприимства, или Гость из забытого прошлого

— А ты, — продолжает, немного успокоившись, Блэк, — конечно, может быть и безмозглая птаха, но этого дерьма в тебе нет — и я догадываюсь, где ты его оставил. Я двенадцать лет за стенкой слышал, о чём ты кричал, если моя сестрица не выла на пару с Долоховам. Мордред, я там почти выучил русский! — неожиданно говорит он с не слишком-то, правда, весёлым, но смехом.

— Ты, между прочим, выл не хуже сестры, — улыбается Мальсибер. — А если серьёзно… Ты просто не понимаешь ничего, Блэк. Да и я тоже раньше не понимал… а вот теперь… особенно после того, что ты мне сейчас рассказал… А ведь больше всех всегда и за всё для Северуса виноват он сам — и это просто подразумевается по умолчанию, вот он и не говорит об этом никому и никогда. И когда он говорит о чьей-то вине — то это всегда во вторую очередь. И вот представь, как это — жить, когда ты знаешь, что всё, что с тобой происходит, происходит именно потому, что ты — это ты. И всё, что с тобою случается — случается по твоей вине и, соответственно, справедливо. А ты говоришь — ответственность… да она там в каждом вздохе и взгляде, Блэк.

— Ну, твой приятель в этом не уникален, — усмехается Сириус. — У меня тоже есть друг, который винит во всем только себя — но на людей, в отличии от некоторых, бросается всего лишь раз в месяц.

— Ты имеешь в виду Люпина? — спрашивает чрезвычайно изумлённо Ойген.

— Ну а кого же ещё, — кивает Блэк, допивая, наконец, свой бокал и немедленно наполняя его вновь.

— А Люпин-то в чём виноват? — кажется, ещё больше удивляется Мальсибер. — Вот в этой… истории? Ну хорошо, я готов понять: Северус виноват потому что сам пошёл туда, где его явно не ждали — как я на днях, — он улыбается. — Ладно ты — подсказал и вообще, будем честны, спровоцировал. Ладно Поттер — потому что он Поттер и спас и вообще, — он улыбается снова. — И даже про Дамблдора я понимаю. Но Люпин?!

— Да он всегда считал себя виноватым в том, кто он, — с лёгкой досадой говорит Сириус. — И до сих пор считает. Просто по определению — и иногда это его чувство вины раздражает просто невыносимо! — добавляет он.

— Но ведь он… если он уже в школе был оборотнем — он же ребёнком был, когда это случилось, — недоумённо говорит Ойген.

— Ему было пять, — печально кивает Блэк, но спустя пару мгновений не может удержаться от смеха при виде вытянувшегося от удивления лица Мальсибера.

— Но… Блэк, это же бред, — говорит тот, наконец. — Пятилетний ребёнок не может быть в таком виноват, что бы он ни сделал…

— Расскажи это ему, — вздыхает Сириус. — Так что не надо полных драмы историй про необъяснимое чувство вины — наелся по уши.

— Я, скорее, про чувство ответственности говорил, а не вины, — поправляет его Мальсибер, но видно, что мысли его всё ещё крутятся вокруг Люпина. — Но вина — тяжелее, — добавляет он с сочувствием — и вдруг, вспомнив что-то, смеётся: — А кстати, я хотел тебя ещё кое о чём спросить. Можно?

— Попробуй, — кивает Блэк. Он чувствует себя на диво свободно и почти что расслабленно здесь и сейчас — и, наплевав на остатки приличий, валится навзничь на кровать.

— Почему ты назвал меня воробьём?

— Я? Когда это? — удивляется Сириус, приподнимая голову и вопросительно глядя на Ойгена. — Что-то я не припоминаю подобного за собой.

— Когда беседовал с Бакбиком. Ну прости, да! — восклицает он. — Я услышал. Случайно. Совсем чуть-чуть — и сразу ушёл.

— Да потому что ты и есть воробей — безмозглая птаха, — глумливо отзывается Блэк. — Всё бы чирикать и по веткам скакать, нет бы — оглянуться и о жизни задуматься. Но нет — тебе зёрен кинули, и ты счастлив, вот и пирог с патокой ты практически один доклевал, — притворно уже ворчит Блэк.

— Как красиво, — ничуть не обидевшись, улыбается Ойген. — Но ты немного ошибся. Я не воробей. Я скворец.

— Почему скворец? Ты думаешь, они благороднее? — шутит он.

— Потому что мой Патронус — скворец, — Мальсибер смеётся. — Я бы тебе показал, если бы было, чем. Так что ты угадал, в целом, но всё же не до конца.

Сириус почему-то вдруг вспоминает нелепые разговоры о том, что Упивающиеся смертью не могут вызывать Патронусов — и неожиданно тепло улыбается. Про Патронусов это, разумеется, глупость несусветная — у всех есть хорошие воспоминания — но…

— И потом, — добавляет Ойген, — скворцы гораздо красивее воробьёв. Наряднее, изящнее и поют лучше.

— Маленькие пернатые мерзавцы, гроза вишневых садов. Прямо как ты, — смеётся, наконец, Блэк.

— Лучше, — Мальсибер салютует ему бокалом и, допив, тоже падает навзничь на кровать.