Трамвай для тёщи

Но… Правду говорят — вода камень точит. Нет, это не о сердце Степаниды сказано. Против этакого булыжника, пожалуй, и вода бессильна. Скорее, старую поговорку можно отнести к Машиной стойкости. Хотя, справедливости ради, следует отметить, что от материных уговоров отбивалась она довольно долго — Анечке уже шестой годик пошёл, когда Павел впервые заметил неладное. Так, мелочь… Только однажды за ужином Маня вдруг повела в его сторону носом и поморщилась. Овсюков знал, что от него не пахнет, разве что — дорогим шампунем с ароматом зелёного яблока. После работы он покидал душевую последним из смены, поскольку всегда мылся долго и тщательно. Но это была только одна из мер, предпринятых Павлом для борьбы с въедливым мусорным духом. Он переодевался дважды: на работе — из робы в дорожную одежду, в которой добирался на квартиру к напарнику Юрке, и у Юрки — в свою повседневную одежду, чтобы отправляться к себе домой. У Юрки он снова мылся, так же долго и тщательно. Третий душ он принимал дома и одевался уже в домашнее. Не могло от него пахнуть мусором, никак не могло. И у Мани не было никаких оснований морщить носик. Но… Но подобных мелочей копилось всё больше и больше. То у Мани не вовремя начинала болеть голова, и ночь оказывалась холостой. То Павел замечал отсутствие ответного желания в глазах жены даже в процессе близости. То он перехватывал косой взгляд Мани, какой-то одновременно и полупрезрительный, и полужалостливый. Что-то назревало, и что-то весьма неприятное для Овсюкова. Но затевать выяснение отношений Павел не спешил, начнёшь — не остановишься, а сказанного уже не воротишь. Для разборок факты нужны посерьёзнее, чем косые взгляды и недовольные гримасы. Вдруг всё это — только шалости его собственного воображения? Тем и утешался Овсюков. Пока. Временно.

А потом Степанида приволокла картину… Это была натянутая на подрамник чертовски грубая холстина («Ну и дерюга!» — мысленно изумился Павел), раскрашенная преимущественно оттенками красного цвета. Уверенные мазки кисти художника (алазариновые, бордовые, малиновые, карминовые, алые, каштановые, терракотовые и прочие красные — хоть с таблицей оттенков сверяй) составляли невероятную смесь фона, при взгляде на который Овсюков почувствовал дурноту. Его обдало серным духом, и в воздухе ощутимо запахло кипящей в котлах смолой. Адово пламя, а не фон. Персонажи на полотне тоже обаянием не отличались. Да и сюжет… сюжет выглядел… несколько необычно. Две пластмассовые куклы в непонятных между собой отношениях. То ли любовь между ними случилась, то ли — ненависть. Придурошный пупс в белых трусах со сжатыми в кулаки пальцами и протокольная голова блондинки, торчащая то ли из кружевной салфетки, то ли из расстеленного по поверхности платья. Только где та поверхность-то? Не видать… Хотя пупс отражался, будто на зеркале стоял… Но ясно же, что на самом деле он висел в воздухе, и ничего плотного под ним не имелось. Только всё тот же разноколерный красный фон — блондинка, вон, в него провалилась по самую шею… А, может, и нет у неё ничего, кроме пустой кукольной головы? Но, как и положено блондинке, она совершенно этим не огорчилась — благо, теперь ей не грозит сломать ноготь… Отвратное, в общем, полотно.

— Мама, где вы взяли такой шедевр? — поинтересовался Павел у тёщи.

— Кен и Барби после семейной разборки, да? Допекла-таки глупая кукла своего бойфренда… Степанида поморщилась, но промолчала — дыхание от переноски произведения искусства, всё же, сбилось. И то сказать — не девочка уже. Но на грузчиках сэкономила десятки две, а то и все пять — куда тем грузчикам до мадам Ружанской. Не женщина — лошадь в юбке, першерон в человеческом облике… Иначе как бы она в одиночку несла картину размером два метра на полтора, в тяжеленной вычурной раме? Эдакую мощную художественную работу под силу только Степаниде таскать — в её могучих руках да на её телесном фоне картина смотрелась почтовой маркой даже при столь приличных габаритах (картины, само собой).

Живопись досталась Ружанской случайно, мимоходом. Строители разбирали просевший флигель в одном из дворов на Малой Арнаутской и вскрыли замурованную стенную нишу, полную разного негодного хлама. Когда-то, наверное, лет около ста назад, это была роскошная дорогая обстановка чьей-то небедной квартиры. Но интенсивно обработанная крысами, она и на дрова уже не годилась. Уцелела только картина — на ней не то что следа зубов, даже помёта крысы не оставили. Пощадили или побрезговали… Или побоялись, нет?

Вызванный прорабом на исследование клада специалист из музея Западного и Восточного искусства не нашёл ничего пригодного к делу, но определил примерное время возникновения тайника.

— От революции прятали, а что поценней да полегче — с собой унесли, — сказал он веско и добавил: — Барахло это всё… в мусор его, в мусор… А про картину отозвался ещё короче: — Мазня!