Трамвай для тёщи

Мнение специалиста тем и ценно, что после его слов ничего себе брать уже не хочется, а чтобы дорого продать — и заикаться нечего. Оказавшаяся там Степанида дала озабоченным труженикам только на одну бутылку и стала счастливой обладательницей пупса Кена и увечной Барби. Ничего не скажешь, не возразишь — тянутся, тянутся некоторые люди к прекрасному… красному-красному… да!

Квартира Степаниды и без этой картины не так уж сильно страдала от недостатка бесполезных предметов. Но все они, будучи, скопом, кричаще безвкусными, не отличались столь яркой индивидуальностью, так как являлись обычной продукцией ширпотреба. Фаянсовые собачки, пастушки, балерины и прочие фавны из столь далёкого теперь мещанского прошлого послевоенных лет, занимали все горизонтальные поверхности, за исключением стульев, кроватей, пола и потолка. Вертикальные поверхности, в смысле — стены, в местах, свободных от окон, дверей и мебели, были завешены ковриками (как с оленями и бахромой, так и без оных) и раскрашенными гуашью чёрно-белыми фотографиями в багетовых рамках. Новая картина потеснила всё это пёстрое великолепие, заняв место трёх ковриков и шести фотографий, и подавила жизнерадостность оставшихся. Теперь, при входе в гостиную, глаз Павла не фиксировал ничего, кроме адского пламени, пожиравшего двух непристойных кукол.

Более того, картина лезла в глаза даже тогда, когда Овсюков поворачивался к ней спиной. Ну, не то, чтобы в глаза, просто он чувствовал происходящее на картине движение и видел! видел! его каким-то невероятно-боковым зрением. Никаких сомнений в этом не было. Пупс, тот нагло подмигивал и нахально ворочал головой в разные стороны, временами делая себе лицо, до обиды похожее на Павла. В такие моменты в руках куклы появлялись окровавленные ножи, а голова блондинки копировала Степаниду, неестественно закатывала глаза и высовывала меж мгновенно омертвевших губ распухший синий язык. Кружевное нечто, на котором покоилась голова, тут же становилось лужей крови. К гадалке не ходить — картина показывала Овсюкову, что он убивает тёщу.

Казалось, что сцена убийства, в которой он стоит с двумя ножами над отрезанной тёщиной головой, каким-то образом проступила на внутренних сторонах век. Потому что Павел видел её, едва закрывал глаза, где бы сам он при этом не находился: на улице, на работе или, что хуже всего, спящим, дома, в своей постели… Ибо других снов у Овсюкова просто не стало. Не хочешь смотреть убийство — не спи, вставь в глаза спички, чтобы даже не моргать, и держись, сколько сможешь. Устал, хочешь отдохнуть — тогда спи и любуйся, какой ты есть кровавый изверг.

Ситуация не из приятных — сказав кому-то о видениях, тут же загремел бы в психушку, так как, похоже, больше никто из домашних не страдал от чёртовой картины. Во всяком случае, чах и спадал с лица только один Павел. Робкие его попытки показать Маше то же, что он видел на картине (да и без картины) не увенчались успехом. Стоя рядом с ним, жена послушно глядела туда, куда указывал Павел, но видела только пупса и куклячую голову на разно-красном фоне. Ещё более робкие попытки Овсюкова уговорить Степаниду как-нибудь избавится от картины, потерпели полный крах.

— Вот ещё! Буду я изничтожать такую красоту заради всяких неучей, не знающих воздействия волшебной силы искусства, — сказала, как отрезала, тёща.

— А не ндравится, так я силком никого в дому не держу!

Волшебная сила искусства продолжала беспрепятственно воздействовать на Овсюкова, медленно выпивая из него жизнь. Через полгода он стал тенью того Павла, за которого Маша, наперекор матери, радостно выскочила замуж. Избавиться от картины — значит избавиться от наваждения… Если выкинуть картину мешает тёща, следует избавиться… Тш-ш-ш… Решение покончить со Степанидой возникло, когда Павел, забыв ключ от рабочего своего шкафчика, вернулся неожиданно домой и услышал ежедневный тёщин монолог про «Этого». А Маша, любимая Маша, сидела за кухонным столом напротив матери и одобрительно кивала в такт её словам. Но… но… но… Овсюков и раньше был против Ружанской не боец, теперь же он вовсе ни на что не годился… Однажды госавтоинспеция подарила одесским мусорщикам выходной. То ли по анонимному звонку доброжелателя, то ли по каким-то политическим причинам, но неожиданно нагрянула проверка технического состояния мусоровозов. Естественно, смену отпустили по домам, вспомнив о наработанных сменой отгулах, и Павел позволил себя уговорить на посещение пивного бара — очень уж не хотелось Овсюкову без особой необходимости присутствовать поблизости от картины. В пивбаре же можно было без труда представить, что её нет. Совсем нет. Потому что некому её охранять от разгневанного Павла.