Вечер. Розовым мазком по краям облаков — агония уходящего солнца. Пальцы-лучи тянутся уцепиться хоть за что-то материальное. Скользят по кляксам еловых ветвей, по перилам навесного моста, протыкают парик одинокого тополя, торчащего посреди голого поля. Тщетно. Осень. Холодно, промозгло. Ветер собирает угрюмый урожай: шорох. Тихий, настороженный. Сухие листья неумело катятся по земле.
12 мин, 10 сек 18795
Сворачиваю. Дом дяди Андрея — желтый свет в окнах. Слышу, как хлопает дверь. Еще быстрей. Еще. Уже понимаю, что не успел. Что-то неотвратимое происходит — теперь, прямо сейчас. Словно кто-то плеснул черной краской на желтые прямоугольники окон — свет смывает дождем. Еще теплится глупая надежда — может просто задернули шторы? Вбегаю, срывая с петель калитку. Толкаю дверь: она рушится, словно сделанная из папье-маше — разваливается на мокрые картонные куски. Дом пуст. Да и не дом вовсе — декорации, слепленные на скорую руку. Дождь проникает всюду, истончая стены, проедая дыры в полу и крыше. Бегу по комнатам. В спальне спотыкаюсь обо что-то, падаю. Встаю, наклоняюсь посмотреть — на полу лежит тетя Лида — словно набитая колготками тряпичная кукла: раздувшаяся, черная. Открытые глаза закатились, белыми пятнами блестят на черном фоне.
Я кричу, пячусь, падаю, встаю, снова пячусь, потом поворачиваюсь и бегу сломя голову прочь. Отбежав к калитке оборачиваюсь, чтобы увидеть, как дом истаивает, превращаясь в обмылок, оседает, и растекается по земле.
Сверкает молния. Дождь лупит изо всех сил, крупные капли падают в лужи — лужи в ответном порыве вздымают вверх фонтаны брызг. Долетает гром. Бьет по ушам, разрывая барабанные перепонки.
Я кричу. Бегу по дороге к остановке. Бегу, который уже раз, мимо поля, мимо домов, мимо почты: за мной по пятам бежит дождь. Дождь смывает деревню как неудачный рисунок.
Навстречу бежит человек. Кричит — в грохоте дождя не слышно что. Кричит.
— Алеша!
Рвусь вперед.
— Дядя Андрей!
— Але… Дождь швыряет в него свинцовую дробь капель, и дядя Андрей заваливается, словно наткнувшись на невидимую стену. Стену дождя. Я ору, я уже сорвал голос, но я все равно ору, без звука, распахнув рот, как рваную рану, тщетно пытаясь перекричать гром. Подбегаю, хватаю за руку, хлещу по небритым щекам — бесполезно. Дядя Андрей смотрит в небо — в дождь, заливающий ни в чем не повинную землю, и словно вбирает в себя льющуюся сверху влагу — разбухает, становится большим, черным и дряблым как студень.
Отдергиваю руку, вскакиваю. Смотрю назад: дождь слизнул уже половину деревни — сзади нет ничего, только косые нити дождя на фоне лилового неба.
Достаю из кармана ключ, сжимаю в кулаке, так, что белеют костяшки, и из последних сил бегу вперед. Туда, где под черными струями мокнет одинокий тополь, где зыбко дрожат, не желая уступать дождю, перила навесного моста, мимо сосен, в чащобу, по черной игольчатой осыпи, к старой развалившейся церкви. Ее крышу пробило дождем, нижние венцы вот-вот разойдутся, но я успею. Я возьму в руки дощечку-икону, я закрою глаза, я прочту все молитвы, которых не знаю. У меня есть последний ключ. И мне укажут последнюю дверь. Главное — не забыть закрыть ее за собой. Главное — не забыть закрыть ее за собой. Главное — не забыть…
Я кричу, пячусь, падаю, встаю, снова пячусь, потом поворачиваюсь и бегу сломя голову прочь. Отбежав к калитке оборачиваюсь, чтобы увидеть, как дом истаивает, превращаясь в обмылок, оседает, и растекается по земле.
Сверкает молния. Дождь лупит изо всех сил, крупные капли падают в лужи — лужи в ответном порыве вздымают вверх фонтаны брызг. Долетает гром. Бьет по ушам, разрывая барабанные перепонки.
Я кричу. Бегу по дороге к остановке. Бегу, который уже раз, мимо поля, мимо домов, мимо почты: за мной по пятам бежит дождь. Дождь смывает деревню как неудачный рисунок.
Навстречу бежит человек. Кричит — в грохоте дождя не слышно что. Кричит.
— Алеша!
Рвусь вперед.
— Дядя Андрей!
— Але… Дождь швыряет в него свинцовую дробь капель, и дядя Андрей заваливается, словно наткнувшись на невидимую стену. Стену дождя. Я ору, я уже сорвал голос, но я все равно ору, без звука, распахнув рот, как рваную рану, тщетно пытаясь перекричать гром. Подбегаю, хватаю за руку, хлещу по небритым щекам — бесполезно. Дядя Андрей смотрит в небо — в дождь, заливающий ни в чем не повинную землю, и словно вбирает в себя льющуюся сверху влагу — разбухает, становится большим, черным и дряблым как студень.
Отдергиваю руку, вскакиваю. Смотрю назад: дождь слизнул уже половину деревни — сзади нет ничего, только косые нити дождя на фоне лилового неба.
Достаю из кармана ключ, сжимаю в кулаке, так, что белеют костяшки, и из последних сил бегу вперед. Туда, где под черными струями мокнет одинокий тополь, где зыбко дрожат, не желая уступать дождю, перила навесного моста, мимо сосен, в чащобу, по черной игольчатой осыпи, к старой развалившейся церкви. Ее крышу пробило дождем, нижние венцы вот-вот разойдутся, но я успею. Я возьму в руки дощечку-икону, я закрою глаза, я прочту все молитвы, которых не знаю. У меня есть последний ключ. И мне укажут последнюю дверь. Главное — не забыть закрыть ее за собой. Главное — не забыть закрыть ее за собой. Главное — не забыть…
Страница 4 из 4
