Фандом: Гарри Поттер. Сиквел к «Тварь диковинная» и«Мамочка, скажи, чем лечат нелюбовь». Заключительная часть трилогии.Когда давно забытое прошлое вновь стоит у тебя на пороге, как сложно бывает сделать правильный выбор между «нужно» и«хочу».
41 мин, 13 сек 19395
Маленький уютный домик… Крытая веранда… Ронни на моих коленях — пихает бутерброд мне в рот… На столе вишневый пирог, который режет Грейнджер… Перед домом — снеговик в моем шарфе. И надпись: «Ронни, мама и… папа» Последнее слово обведено жирно, словно для того, чтобы я не сомневался.
Я смотрю на такое простое и такое сложное слово, и вдруг ощущаю, как вторая половина моей души трескается, как тонкая льдина, и осыпается черными лохмотьями, жженым пеплом, оставляя лишь то, что действительно имеет для меня значение — белую, светлую и чистую третью половину души… Ту, что принадлежит Грейнджерам…
— Отец, ты в порядке? — я трясу головой и поворачиваюсь к Драко. Он с испугом смотрит на меня, потом переводит взгляд на рисунок. Я быстро заворачиваю листок и, отвернувшись, вытираю текущие по щекам слезы.
— Принести тебе что-нибудь? Хочешь сок? — спрашивает он, и я быстро киваю. Неси, что хочешь, только оставь меня в покое на пару минут.
Драко встает, протискивается мимо меня и идет к стюардессам. Я быстро вытираю лицо и прячу рисунок в карман. Через минуту сын возвращается со стаканом, но не дойдя до меня пару шагов, спотыкается и выливает ярко-красный сок мне на рубашку. Принюхиваюсь — вишневый. Он что издевается?
— Извини, отец, — без особого раскаяния в голосе восклицает сын, — пройди в туалетную комнату, там есть мыло и полотенца.
Не удостаивая идиота даже взглядом, поднимаюсь и иду в указанном направлении. Через пару минут становится ясно, что вишневый сок мылу не поддается. Плюнув со злости в раковину, тянусь за полотенцами и вижу, что их нет. Ну и сервис, мать вашу…
Лезу в карман за носовым платком, но рука нащупывает что-то твердое. Вынимаю странный предмет — это что-то, похожее на прямоугольный кусок пластика, завернутый в салфетку. Полный дурных предчувствий, разворачиваю…
«Никто не должен бросать свою семью». На салфетке лежит пластиковая банковская карта. Драко Люциус Малфой.
— Сынок… — выскакиваю из туалета и вглядываюсь в ряды кресел. Драко сидит на моем месте и пьет сок, на лице едва заметная улыбка.
— Девушка, я хочу сойти с самолета, — хватаю я за рукав проходящую мимо стюардессу.
— Простите, сэр, это невозможно, — вежливо отвечает она, — взлет через три минуты, двери уже заблокированы.
Ладно, хрен с вами… И с дверями тоже хрен. Захожу обратно в туалет и аппарирую прямо к дому Грейнджер.
Домик и кусты украшены разноцветными огоньками, сквозь тонкие занавески видна сверкающая на елке гирлянда. Прохожу мимо снеговика, на котором так и болтается мой шарф, и с удивлением вижу, как он приветливо улыбается мне угольным ртом. Я что, в самом деле считал его уродцем?
Затаив дыхание, поднимаюсь на крыльцо и осторожно тяну на себя ручку двери. Та легко поддается и тихо, без скрипа, отворяется. «Наш дом всегда открыт для вас, мистер Малфой»…
Бесшумно снимаю ботинки и вхожу в гостиную. Здесь пусто. Под елкой лежат подарки и я узнаю среди этой кучи две коробки, что послал им сегодня утром. Подхожу ближе и вижу на двух других открытки с надписью: «Люциусу».
На кухне горит свет и я направляюсь туда. За столом сидит Грейнджер, рядом стоит чашка с глинтвейном, а перед ней документы, подписанные моей рукою. Пока я смотрю на свою принцессу, ее плечи начинают мелко трястись, она закрывает лицо руками и судорожно рыдает, роняя слезы на листы пергамента. Этого я уже вынести не могу и, спустя секунду, моя рука лежит на ее плече.
Она затихает и медленно переводит взгляд на мою руку, словно боится посмотреть в глаза, как я тогда, в Мунго. Я бережно беру ее за плечи, поднимаю со стула и прижимаю к груди. Она немедленно обхватывает меня за шею, будто опасаясь, что я снова исчезну.
— Простите меня, мисс Грейнджер, я не должен был бросать свою семью, — целую ее в макушку и баюкаю, словно младенца, не допуская новых слез.
— Ты вернулся! — раздается счастливый голосок и на пороге кухни появляется Ронни. Я отпускаю Грейнджер и подхватываю девочку на руки.
— Как хорошо, что ты вернулся! — она цепко обнимает меня за шею. — Никогда больше не уходи так надолго, а то мамочка очень плакала. Ты же не уйдешь, правда… папа?
Перевожу взгляд на ее мать — сейчас я не уверен в ее реакции, и, как оказалось, зря…
— Нет, детка, папа больше не уйдет, — ее губы дрожат, а по лицу ручьями текут слезы, — потому, что мы его не отпустим, правда?
Она быстро подходит к нам и обнимает сразу обоих. Вот теперь я там, где и должен быть… Я дома.
— Папа! Папа, просыпайся! Смотри, какой чудесный снег!
Я с трудом разлепляю глаза. Вчера Грейнджер заснула прямо на кровати рядом с Ронни, а я улегся на диване в гостиной. Сползаю с него, оглядываю измятую рубашку и, набросив плащ, выхожу во двор, откуда доносятся счастливые крики.
— Папа, давай играть в снежки, а потом пойдем смотреть подарки, — предлагает Ронни и немедленно пуляет в меня комком снега.
— Ах так! — ору я и нагребаю в ладони побольше снега. Ронни с хохотом и визгом мчится наутек.
Я смотрю на такое простое и такое сложное слово, и вдруг ощущаю, как вторая половина моей души трескается, как тонкая льдина, и осыпается черными лохмотьями, жженым пеплом, оставляя лишь то, что действительно имеет для меня значение — белую, светлую и чистую третью половину души… Ту, что принадлежит Грейнджерам…
— Отец, ты в порядке? — я трясу головой и поворачиваюсь к Драко. Он с испугом смотрит на меня, потом переводит взгляд на рисунок. Я быстро заворачиваю листок и, отвернувшись, вытираю текущие по щекам слезы.
— Принести тебе что-нибудь? Хочешь сок? — спрашивает он, и я быстро киваю. Неси, что хочешь, только оставь меня в покое на пару минут.
Драко встает, протискивается мимо меня и идет к стюардессам. Я быстро вытираю лицо и прячу рисунок в карман. Через минуту сын возвращается со стаканом, но не дойдя до меня пару шагов, спотыкается и выливает ярко-красный сок мне на рубашку. Принюхиваюсь — вишневый. Он что издевается?
— Извини, отец, — без особого раскаяния в голосе восклицает сын, — пройди в туалетную комнату, там есть мыло и полотенца.
Не удостаивая идиота даже взглядом, поднимаюсь и иду в указанном направлении. Через пару минут становится ясно, что вишневый сок мылу не поддается. Плюнув со злости в раковину, тянусь за полотенцами и вижу, что их нет. Ну и сервис, мать вашу…
Лезу в карман за носовым платком, но рука нащупывает что-то твердое. Вынимаю странный предмет — это что-то, похожее на прямоугольный кусок пластика, завернутый в салфетку. Полный дурных предчувствий, разворачиваю…
«Никто не должен бросать свою семью». На салфетке лежит пластиковая банковская карта. Драко Люциус Малфой.
— Сынок… — выскакиваю из туалета и вглядываюсь в ряды кресел. Драко сидит на моем месте и пьет сок, на лице едва заметная улыбка.
— Девушка, я хочу сойти с самолета, — хватаю я за рукав проходящую мимо стюардессу.
— Простите, сэр, это невозможно, — вежливо отвечает она, — взлет через три минуты, двери уже заблокированы.
Ладно, хрен с вами… И с дверями тоже хрен. Захожу обратно в туалет и аппарирую прямо к дому Грейнджер.
Домик и кусты украшены разноцветными огоньками, сквозь тонкие занавески видна сверкающая на елке гирлянда. Прохожу мимо снеговика, на котором так и болтается мой шарф, и с удивлением вижу, как он приветливо улыбается мне угольным ртом. Я что, в самом деле считал его уродцем?
Затаив дыхание, поднимаюсь на крыльцо и осторожно тяну на себя ручку двери. Та легко поддается и тихо, без скрипа, отворяется. «Наш дом всегда открыт для вас, мистер Малфой»…
Бесшумно снимаю ботинки и вхожу в гостиную. Здесь пусто. Под елкой лежат подарки и я узнаю среди этой кучи две коробки, что послал им сегодня утром. Подхожу ближе и вижу на двух других открытки с надписью: «Люциусу».
На кухне горит свет и я направляюсь туда. За столом сидит Грейнджер, рядом стоит чашка с глинтвейном, а перед ней документы, подписанные моей рукою. Пока я смотрю на свою принцессу, ее плечи начинают мелко трястись, она закрывает лицо руками и судорожно рыдает, роняя слезы на листы пергамента. Этого я уже вынести не могу и, спустя секунду, моя рука лежит на ее плече.
Она затихает и медленно переводит взгляд на мою руку, словно боится посмотреть в глаза, как я тогда, в Мунго. Я бережно беру ее за плечи, поднимаю со стула и прижимаю к груди. Она немедленно обхватывает меня за шею, будто опасаясь, что я снова исчезну.
— Простите меня, мисс Грейнджер, я не должен был бросать свою семью, — целую ее в макушку и баюкаю, словно младенца, не допуская новых слез.
— Ты вернулся! — раздается счастливый голосок и на пороге кухни появляется Ронни. Я отпускаю Грейнджер и подхватываю девочку на руки.
— Как хорошо, что ты вернулся! — она цепко обнимает меня за шею. — Никогда больше не уходи так надолго, а то мамочка очень плакала. Ты же не уйдешь, правда… папа?
Перевожу взгляд на ее мать — сейчас я не уверен в ее реакции, и, как оказалось, зря…
— Нет, детка, папа больше не уйдет, — ее губы дрожат, а по лицу ручьями текут слезы, — потому, что мы его не отпустим, правда?
Она быстро подходит к нам и обнимает сразу обоих. Вот теперь я там, где и должен быть… Я дома.
— Папа! Папа, просыпайся! Смотри, какой чудесный снег!
Я с трудом разлепляю глаза. Вчера Грейнджер заснула прямо на кровати рядом с Ронни, а я улегся на диване в гостиной. Сползаю с него, оглядываю измятую рубашку и, набросив плащ, выхожу во двор, откуда доносятся счастливые крики.
— Папа, давай играть в снежки, а потом пойдем смотреть подарки, — предлагает Ронни и немедленно пуляет в меня комком снега.
— Ах так! — ору я и нагребаю в ладони побольше снега. Ронни с хохотом и визгом мчится наутек.
Страница 10 из 11
