Тревоги

— Чарли, ты в своем уме? Я бросил лучших друзей Мордред знает где, но сейчас впадаю в истерику, потому что плохо покушал?! — с каждым словом голос становился все выше и тоньше. — Ах, бедный я!

Чарли вздохнул и закатил глаза. Рона он отпустил, перелез через него и лег рядом.

— Не отдыхай, если не хочешь. Но перестань себя грызть. К тому же, на тебя повлиял тот артефакт Сам-знаешь-кого.

— Почему ты перестал называть его Волд…

Чарли заткнул ему рот и зашипел:

— На его имени теперь табу, произнесешь — и толпа Пожирателей запрыгнет прямо к тебе в кровать. Понял?

Рон кивнул, и Чарли убрал руку.

— Может, стоило показать этот медальон Биллу? Он разбирается во всяких темных артефактах.

Рон упомянул в разговоре медальон, но не сказал, что это хоркрукс. Только то, что это зачарованная вещь Того-чье-имя-нельзя-называть, которая может влиять на поведение людей.

— Поверь, в таком-точно не разбирается. Не бери в голову.

— Как знаешь.

Они какое-то время лежали в тишине, Рон даже почти задремал. Его бы давно вырубило, если бы не колотящееся в тревоге сердце, но он уже привык засыпать с этим ощущением.

Но вдруг Чарли заговорил, не дав ему окончательно уснуть:

— Я бы не смог так долго это терпеть, как ты.

Рон ничего не понял.

— Что терпеть?

— Гарри. Не его самого, а то безумие вокруг него. Я бы не выдержал, честно. Как ты терпишь это?

Рон впервые об этом задумался, но сразу нашел ответ:

— А я и не терплю ничего. Я… не знаю. Я просто рядом, и все.

— И тебя не волнует, что вы только с его трудностями справляетесь? Судя по твоим письмам, ему на твои проблемы… ты извини, но ему словно плевать.

Слова Чарли разозлили Рона:

— Неправда! Вспомни: он спас Джинни, папу, меня и!

— Как спас многих других. Комплекс героя, в этом я согласен с Гермионой.

— Он же не… погоди, а когда ты уже успел спеться с Гермионой?

— Летом. Она увидела, как я полез на крышу и тоже захотела. Хорошо посидели, там тихо и никто не пытается тебя постричь.

Рон вспомнил, как мама все лето гонялась то за Биллом, то за Чарли, грозясь отрезать их патлы, пока они будут спать. Если Биллу шли длинные волосы, то обросший Чарли походил на зверя или низкого рыжего Хагрида.

— И все равно. Гарри не виноват.

— Как и ты.

— Но…

— Рон, ситуация дурацкая, согласен. Но ты не должен брать на себя всю ответственность. Если он твой друг, то однажды поймет, почему тебе нужно было уйти. Иначе я сделаю вывод, что все эти годы только ты дружил с ним, а не он с тобой.

Рону захотелось защитить Гарри, рассказать, как много он сделал для него и их семьи, с какой теплотой рассказывал Дину, Симусу и Невиллу о каникулах в Норе, как он любил Джинни, как постоянно смотрел на часы, которые ему подарила мама на день рождения, но почему-то слова застряли в горле.

Чарли не знал Гарри так хорошо и сейчас впадал в крайности, но в его словах была небольшая доля истины. Совсем-совсем небольшая. Крошечная.

— Я помню твое письмо перед Рождеством. Ты на первом курсе учился. Родители ко мне приехали, и мама сразу же его показала. Ты написал, что Гарри некому подарить подарок и попросил прислать что-нибудь. Это было так трогательно, что даже мой сосед расплакался. А он из той категории мужиков, которые, кажется, вообще не испытывают эмоций.

Рон усмехнулся. Он совсем забыл про то письмо. Зато очень хорошо помнил радость Гарри, когда тот получил свитер от мамы.

— Мне кажется, ты слишком идеализируешь его, — продолжил Чарли. — Но Гарри не идеальный. Ты же сам говоришь, он не Гарри Поттер, а просто Гарри. А «просто Гарри» тоже может делать глупости, так?

— Так. Но у него и ответственности больше. И он через многое прошел…

— Я понимаю. И очень его уважаю, не думай, что я пытаюсь его очернить в твоих глазах. Но то, что он через многое прошел, не делает твои проблемы менее ценными и значимыми.

Рон не знал, что на это ответить. Когда-то уже он попытался защитить свои интересы и привлечь к себе внимание. Перед тем проклятым турниром, когда они с Гарри впервые серьезно поссорились. Рон тогда сразу же понял, что поступил очень глупо, но гордость долго не позволяла извиниться.

Но сейчас слова Чарли имели смысл. Ведь же дело было совсем не в гордости, а в безопасности его близких.

Чувство вины не ушло, но Рону наконец-то удалось вздохнуть с облегчением.

— Почему ты мне это все говоришь? — устало спросил он.

— С тех пор, как я уехал в Румынию, кажется, мало кто вообще интересовался твоими проблемами. — Он почесал щетину и задумался. — Когда мы учились с Тонкс, она часто использовала фразу «письма, пропитанные одиночеством». Я постоянно вспоминал об этом, когда читал рулоны от тебя, которые Стрелка едва доносила в Румынию.

— Признайся, я все-таки твой любимчик?

— Ты же знаешь, братская этика не позволяет мне ответить на этот вопрос.

Рон уже не помнил, когда в последний раз смеялся.