Кафе — это было то, что надо. После клуба (подумать только — клуб!), где от грохота музыки дрожали мутные стекла, и даже бетонный потолок…
8 мин, 6 сек 5348
Ву-у-у! Как больно… Ногой в живот… За что… В кафе приглушенный свет, посетителей мало. И кофе. Отличный черный кофе с лимоном. Официантка протирает столик, косится на меня. Неужели знает? Да нет, откуда. Просто она думает, почему я смотрю на нее — не собираюсь ли что-нибудь еще заказать. Извините, пока нет. Смотрю, потому что вы очень красивая, мисс. Почему вы здесь работаете? Хотите, я увезу вас с собой? У меня много денег. Куда вы хотите поехать?
Её позвали на кухню. Ушла. Правильно: со мной — никуда.
Завтра утром я пойду к мистеру Тамогуна. За деньгами… Чёрт, за деньгами! Неужели мне нужно к нему идти?
— Мы в расчете, мистер Тамогуна.
— У меня для тебя есть еще одно дельце.
— Нет, извините. Мы в расчете.
Пока еще не в расчете. Сейчас я должен пойти в бар и пришить там одного мистера. Думаю, мне даже оружие не понадобится. Он наркоман. И умрет от передозировки.
Может быть, ему не будет больно? Я надеюсь… Хотя, нет. Он же будет умирать. И ему будет больно. Боли не почувствую только я. И так всегда.
Если бы мне было больно, я бы не убивал… А я? Кто остановит меня? Ведь о моем существовании в мире знают только я, мистер Тамогуна и… Он беззвучно сел напротив, за мой столик. Мокрый — по его черному макинтошу стекали капли дождя. Лицо скрыто капюшоном. Руки привычно выложил на стол жестом доверия. Ладони отливали синевой. Как картинки из Бхагавад-Гиты.
— Мне надо поговорить с вами, — сказал он немного напряженно.
— Со мной? — удивился я.
— С вами, Раджо.
Раджо? Так меня не называли с детства.
— О чем поговорить? — спросил я, пытаясь разглядеть его лицо.
— Кто вы?
— Меня зовут мистер Саттва. О вас поговорить, Раджо. Уходите от мистера Тамогуны. Он вас погубит.
— Это правда?
— Завтра утром он предложит вам еще одно дело. Он хочет сделать вас своим личным убийцей, — сказал незнакомец, не поднимая головы.
— Нет.
— Мистер Тамогуна сделает так, что вы не сможете отказаться. Он пригрозит сдать вас полиции и… — Мне всё равно.
— Правда?
— Послушайте, мистер Саттва, кто вы такой?! — я вскочил, сдернул с него капюшон. Мистер Саттва тоже вскочил.
Шедшая к нам официантка испуганно замерла. Мы оба одновременно посмотрели на нее.
— Будете что-нибудь заказывать? — тихо спросила она.
— Да, пожалуйста. Черный кофе с лимоном, — спокойно ответил мистер Саттва.
Официантка упорхнула. Я выпустил капюшон и сел. У мистера Саттвы было мое лицо.
— Значит, вы собираетесь отказаться? — уточнил он, садясь.
— Я вам помогу. Прошу вас, протяните мне руки. Так. А теперь слушайте… Его звали мистер Авидья. Он сидел, развалясь, в старом кресле, перед трельяжем, и тупо смотрел в стену. На матрасе, неизвестно как оказавшемся в гримерной, валялись две лохматые девицы. В углу, около шкафа, идиотски покачивался какой-то тощий парень.
Я подвинул второе кресло и сел напротив мистера Авидья. Он скосил на меня глаз, но сказать ничего не смог.
— Приветик, — сказал я, собирая взятый тут же, в ящике тумбочки, шприц.
— Ты кто? — прорычал мистер Авидья.
— Я? Ракшаса3. Разве не узнаешь?
Он растянул рот в улыбку. Одна из девиц на матрасе перевернулась и посмотрела на меня.
— Мэ-мэ? — спросила она.
— Спи, детка, — ответил я, набирая в шприц зеленую смесь со столовой ложки.
Девица снова упала.
— Хочешь? — я показал мистеру Авидье шприц.
— Не… Я только что… — А зря.
Я воткнул иглу ему в вену, ввел все и так оставил шприц болтаться. Мистер Авидья с ужасом открывал и закрывал рот, пытался дотянуться до меня одной рукой, но не мог её поднять.
Я вышел из гримерной в темный зал, наполненный людьми и грохотом музыки. На улице я выбросил резиновые перчатки и прошел почти квартал, прежде чем почувствовал… … что внутри всё горит, что я не могу сдвинуться, и изо рта идет белая с розовым пена… По шумному базару уныло тащился пес, весь покрытый колтунами свалявшейся шерсти. Солнце медленно поджаривало его черную спину. Пес тяжело дышал густой пылью, поднятой тысячью ног, и затравленно озирался голодными глазами.
— Вода! Чистейшая! Родниковая! Вода! Вода!
— … лепешки, свежие, румяные… — Фрукты из собственного сада! Сам растил, сам поливал! Попробуй, красавица!
— Люди, мне одному столько рыбы не съесть! Купите рыбку! Возьмете?
— … шашлычок… — Флейты, дутары… — Мастер, кричите громче! А еще лучше — сыграйте!
— … шашлычок… Пес проглотил слюну.
— Держи вора! — завизжали рядом.
Прямо на пса мчался мальчишка. К груди, как щит, он прижимал «свежую, румяную» лепешку. За ним несся громила с поленом в руках.
— Гав! Гав!
— Ага! Попался!
Тупик. Мальчишка обернулся. Громила, невыносимо пахнущий сырым мясом, осклабился.
— Попался, воришка, — сказал он.
Мальчишка прижался спиной к стене. Мясник приближался, взвешивая полено на руке.
— Гав! Гав!
— Пошла прочь, псина!
— Р-р-р-гав!
Пес прыгнул между воришкой и мясником, наклонил голову и зарычал. Холка у него вздыбилась.
— Убир-райся! — рявкнул мясник на пса и занес полено.
— Гав!
Пес прыгнул и вцепился в жесткую, мускулистую ногу. Сладко засочилась кровь. Мясник рухнул на землю и взвыл.
Её позвали на кухню. Ушла. Правильно: со мной — никуда.
Завтра утром я пойду к мистеру Тамогуна. За деньгами… Чёрт, за деньгами! Неужели мне нужно к нему идти?
— Мы в расчете, мистер Тамогуна.
— У меня для тебя есть еще одно дельце.
— Нет, извините. Мы в расчете.
Пока еще не в расчете. Сейчас я должен пойти в бар и пришить там одного мистера. Думаю, мне даже оружие не понадобится. Он наркоман. И умрет от передозировки.
Может быть, ему не будет больно? Я надеюсь… Хотя, нет. Он же будет умирать. И ему будет больно. Боли не почувствую только я. И так всегда.
Если бы мне было больно, я бы не убивал… А я? Кто остановит меня? Ведь о моем существовании в мире знают только я, мистер Тамогуна и… Он беззвучно сел напротив, за мой столик. Мокрый — по его черному макинтошу стекали капли дождя. Лицо скрыто капюшоном. Руки привычно выложил на стол жестом доверия. Ладони отливали синевой. Как картинки из Бхагавад-Гиты.
— Мне надо поговорить с вами, — сказал он немного напряженно.
— Со мной? — удивился я.
— С вами, Раджо.
Раджо? Так меня не называли с детства.
— О чем поговорить? — спросил я, пытаясь разглядеть его лицо.
— Кто вы?
— Меня зовут мистер Саттва. О вас поговорить, Раджо. Уходите от мистера Тамогуны. Он вас погубит.
— Это правда?
— Завтра утром он предложит вам еще одно дело. Он хочет сделать вас своим личным убийцей, — сказал незнакомец, не поднимая головы.
— Нет.
— Мистер Тамогуна сделает так, что вы не сможете отказаться. Он пригрозит сдать вас полиции и… — Мне всё равно.
— Правда?
— Послушайте, мистер Саттва, кто вы такой?! — я вскочил, сдернул с него капюшон. Мистер Саттва тоже вскочил.
Шедшая к нам официантка испуганно замерла. Мы оба одновременно посмотрели на нее.
— Будете что-нибудь заказывать? — тихо спросила она.
— Да, пожалуйста. Черный кофе с лимоном, — спокойно ответил мистер Саттва.
Официантка упорхнула. Я выпустил капюшон и сел. У мистера Саттвы было мое лицо.
— Значит, вы собираетесь отказаться? — уточнил он, садясь.
— Я вам помогу. Прошу вас, протяните мне руки. Так. А теперь слушайте… Его звали мистер Авидья. Он сидел, развалясь, в старом кресле, перед трельяжем, и тупо смотрел в стену. На матрасе, неизвестно как оказавшемся в гримерной, валялись две лохматые девицы. В углу, около шкафа, идиотски покачивался какой-то тощий парень.
Я подвинул второе кресло и сел напротив мистера Авидья. Он скосил на меня глаз, но сказать ничего не смог.
— Приветик, — сказал я, собирая взятый тут же, в ящике тумбочки, шприц.
— Ты кто? — прорычал мистер Авидья.
— Я? Ракшаса3. Разве не узнаешь?
Он растянул рот в улыбку. Одна из девиц на матрасе перевернулась и посмотрела на меня.
— Мэ-мэ? — спросила она.
— Спи, детка, — ответил я, набирая в шприц зеленую смесь со столовой ложки.
Девица снова упала.
— Хочешь? — я показал мистеру Авидье шприц.
— Не… Я только что… — А зря.
Я воткнул иглу ему в вену, ввел все и так оставил шприц болтаться. Мистер Авидья с ужасом открывал и закрывал рот, пытался дотянуться до меня одной рукой, но не мог её поднять.
Я вышел из гримерной в темный зал, наполненный людьми и грохотом музыки. На улице я выбросил резиновые перчатки и прошел почти квартал, прежде чем почувствовал… … что внутри всё горит, что я не могу сдвинуться, и изо рта идет белая с розовым пена… По шумному базару уныло тащился пес, весь покрытый колтунами свалявшейся шерсти. Солнце медленно поджаривало его черную спину. Пес тяжело дышал густой пылью, поднятой тысячью ног, и затравленно озирался голодными глазами.
— Вода! Чистейшая! Родниковая! Вода! Вода!
— … лепешки, свежие, румяные… — Фрукты из собственного сада! Сам растил, сам поливал! Попробуй, красавица!
— Люди, мне одному столько рыбы не съесть! Купите рыбку! Возьмете?
— … шашлычок… — Флейты, дутары… — Мастер, кричите громче! А еще лучше — сыграйте!
— … шашлычок… Пес проглотил слюну.
— Держи вора! — завизжали рядом.
Прямо на пса мчался мальчишка. К груди, как щит, он прижимал «свежую, румяную» лепешку. За ним несся громила с поленом в руках.
— Гав! Гав!
— Ага! Попался!
Тупик. Мальчишка обернулся. Громила, невыносимо пахнущий сырым мясом, осклабился.
— Попался, воришка, — сказал он.
Мальчишка прижался спиной к стене. Мясник приближался, взвешивая полено на руке.
— Гав! Гав!
— Пошла прочь, псина!
— Р-р-р-гав!
Пес прыгнул между воришкой и мясником, наклонил голову и зарычал. Холка у него вздыбилась.
— Убир-райся! — рявкнул мясник на пса и занес полено.
— Гав!
Пес прыгнул и вцепился в жесткую, мускулистую ногу. Сладко засочилась кровь. Мясник рухнул на землю и взвыл.
Страница 2 из 3
