Фандом: Вселенная Майлза Форкосигана. Провинциальный лейтенант СБ служит в личных секретарях у императора, во дворце, посреди хитросплетений высокой политики и склонных к распущенности нравов высшего форства.
36 мин, 13 сек 11874
Глаза в пол. Мир сводится к ощущениям и звукам: рука Эзара на плече, его последнее смешливое пофыркивание. «Снять, что ли, эту руку», — размышляет лейтенант. Воображение подсказывает: снять осторожно, на всю запретную секунду задержав хватку, никак не решаясь, убрать ли чужую ладонь или просто накрыть своею… Все. Приехали.
— Да, хочу. И говорить хочу, и… остаться.
— Остаться… — повторяет Эзар и осторожно улыбается. — И надолго?
— На сколько скажете. Вам решать.
Император меряет его долгим, изучающим взглядом.
— Намерен сделать мне персональный подарок, парень? Мой День рождения еще не скоро, смею тебя заверить.
Иллиан тихонько расплывается в улыбке. Сколь знакомы вычурные па словесного танца под девизом «шаг вперед, два шага назад»! Сохранить себе путь к отступлению, шанс свести все к шутке… «Спорю на свои серебряные Глаза Гора, неловко здесь не одному мне». Сама Власть, привыкшая, что любой ее намек — приказ, с преувеличенной осторожностью втискивается в хрупкие рамки приватного разговора на равных. «С осторожностью? Ради меня? — доходит сквозь оглушающую анестезию коньяка, нежданных новостей и усталости. — Что ж, на равных — так на равных».
— Зато мой — через две недели, — шалея от собственной наглости, поясняет лейтенант своему главнокомандующему.
— Значит, это я — твой подарок?! — Эзар беспомощно откидывается на подушку дивана и как-то несолидно булькает от смеха. — Ну, Саймон, я… это совсем неожиданно! Черт, ни одной мыслью не грешен… почти. Ну ты меня и удивил… — Он хихикает до слез, трет глаза ладонью.
Смех не обиден. Наоборот, он окончательно разбивает силовое поле, в которое Иллиан так долго боялся удариться. Полумрак комнаты делается уютным, прозрачным, интимным. Невозможное сделалось ближе, непроизносимое стало обыденным, кумир сошел с пьедестала и оказался рядом, на расстоянии живого тепла. А двое снедаемых взаимным интересом мужчин как-нибудь разберутся, чем им заняться. За столом или в постели, но без церемоний.
Отсмеявшись, Эзар придвигается ближе к Иллиану, обхватывает широкими ладонями плечи, притягивает к себе. Запах волос, дорогого одеколона, коньяка, просто — тела… Дразнящее, даже через два слоя плотной ткани, тепло случайного касания обжигает колено и бедро. Властные — какие же еще? — пальцы берут за подбородок. Шоколадная горечь во рту. Щемящая сладость в сердце. Поцелуй длится, длится, как маленькое беспамятство, хотя какое беспамятство с его-то чипом? Успевает пройти вечность, прежде чем Эзар тихонько встряхивает его за плечи и советует — нет, приказывает — на ухо, так что волна мурашек сбегает по шее и позвоночнику:
— А теперь, лейтенант, марш в постель. Негоже мне тебя ждать…
Теперь все будет. Можно будет дисциплинированно проснуться рано утром по «внутреннему будильнику» чипа — и обнаружить, что уткнулся носом в льняную наволочку чужой подушки или обтянутое зеленой пижамой плечо. Можно будет на пять минут потрафить греху утренней лени и пролистать, лежа под одеялом и дурацки улыбаясь, вечерние картинки из хитроумной электронной памяти. Впрочем, там лишь аудио и видеоканал. То, что случится при выключенной лампе, — истома, прикосновения, запахи, бьющееся в горле сердце, вкус пота на губах, судорога мышц, ослепительный ядерный свет под закрытыми веками, — это, слава богу, записи в механическое устройство не подлежит.
«А то, пожалуй, чип перегорел бы».
— Да, хочу. И говорить хочу, и… остаться.
— Остаться… — повторяет Эзар и осторожно улыбается. — И надолго?
— На сколько скажете. Вам решать.
Император меряет его долгим, изучающим взглядом.
— Намерен сделать мне персональный подарок, парень? Мой День рождения еще не скоро, смею тебя заверить.
Иллиан тихонько расплывается в улыбке. Сколь знакомы вычурные па словесного танца под девизом «шаг вперед, два шага назад»! Сохранить себе путь к отступлению, шанс свести все к шутке… «Спорю на свои серебряные Глаза Гора, неловко здесь не одному мне». Сама Власть, привыкшая, что любой ее намек — приказ, с преувеличенной осторожностью втискивается в хрупкие рамки приватного разговора на равных. «С осторожностью? Ради меня? — доходит сквозь оглушающую анестезию коньяка, нежданных новостей и усталости. — Что ж, на равных — так на равных».
— Зато мой — через две недели, — шалея от собственной наглости, поясняет лейтенант своему главнокомандующему.
— Значит, это я — твой подарок?! — Эзар беспомощно откидывается на подушку дивана и как-то несолидно булькает от смеха. — Ну, Саймон, я… это совсем неожиданно! Черт, ни одной мыслью не грешен… почти. Ну ты меня и удивил… — Он хихикает до слез, трет глаза ладонью.
Смех не обиден. Наоборот, он окончательно разбивает силовое поле, в которое Иллиан так долго боялся удариться. Полумрак комнаты делается уютным, прозрачным, интимным. Невозможное сделалось ближе, непроизносимое стало обыденным, кумир сошел с пьедестала и оказался рядом, на расстоянии живого тепла. А двое снедаемых взаимным интересом мужчин как-нибудь разберутся, чем им заняться. За столом или в постели, но без церемоний.
Отсмеявшись, Эзар придвигается ближе к Иллиану, обхватывает широкими ладонями плечи, притягивает к себе. Запах волос, дорогого одеколона, коньяка, просто — тела… Дразнящее, даже через два слоя плотной ткани, тепло случайного касания обжигает колено и бедро. Властные — какие же еще? — пальцы берут за подбородок. Шоколадная горечь во рту. Щемящая сладость в сердце. Поцелуй длится, длится, как маленькое беспамятство, хотя какое беспамятство с его-то чипом? Успевает пройти вечность, прежде чем Эзар тихонько встряхивает его за плечи и советует — нет, приказывает — на ухо, так что волна мурашек сбегает по шее и позвоночнику:
— А теперь, лейтенант, марш в постель. Негоже мне тебя ждать…
Теперь все будет. Можно будет дисциплинированно проснуться рано утром по «внутреннему будильнику» чипа — и обнаружить, что уткнулся носом в льняную наволочку чужой подушки или обтянутое зеленой пижамой плечо. Можно будет на пять минут потрафить греху утренней лени и пролистать, лежа под одеялом и дурацки улыбаясь, вечерние картинки из хитроумной электронной памяти. Впрочем, там лишь аудио и видеоканал. То, что случится при выключенной лампе, — истома, прикосновения, запахи, бьющееся в горле сердце, вкус пота на губах, судорога мышц, ослепительный ядерный свет под закрытыми веками, — это, слава богу, записи в механическое устройство не подлежит.
«А то, пожалуй, чип перегорел бы».
Страница 11 из 11
