Фандом: Вселенная Майлза Форкосигана. Провинциальный лейтенант СБ служит в личных секретарях у императора, во дворце, посреди хитросплетений высокой политики и склонных к распущенности нравов высшего форства.
36 мин, 13 сек 11873
— А ведь врешь, — спокойно констатирует Эзар. — В глаза своему императору. Ну с чего ты такой… вздрюченный? Призрак Юрия в коридоре встретил? Или… — Пауза, невеселая усмешка. — Что там было у Зерга?
— Ничего любопытного, сэр. У принца… гостил коммодор Форратьер. Вы сами видели — Зерг был нетрезв. Не контролировал то, что говорил и делал. Впустил меня в… извините, сэр, посреди весьма интимной сцены. Я передал Ваш приказ и дождался его в вестибюле.
— Я так и понял. — Речь императора перемежается молчанием, он чуть ли не с усилием выталкивает слова. — Хуже всего, что ты… и другие, и вся империя может это видеть. Зерг и не пытается вести себя как должно. Долг крови — или наследие крови?…
Снова пауза. Эзар берет с тарелки квадратик шоколада, кидает в рот, медленно прожевывает. То ли успокаивается, то ли собирается с мыслями. Потом склоняется вперед, уперев ладони в колени, и изучает физиономию лейтенанта в упор. Пристальный, ожидающий взгляд, под которым руки-ноги немеют, точно тебя зацепил луч парализатора… И продолжение — неожиданное, как выстрел из засады:
— Ты, скромник, что, до того не знал, что мужики спят и друг с другом? И ощущения ничуть не хуже, чем с бабой? Вопрос риторический, молчи. Принц — как я могу ему запретить? Ну, прикажу быть потише, на то при нем и Форратьер, все же меньше сора из избы. Из дворца, вернее. Ты-то сам с мужчинами спал?
«Оп-па, вот и пошли разговоры под коньячок… Пошли, как по минному полю.»
— В мои служебные обязанности это не входит, — чопорно парирует секретарь. — Представление на этот счет имею. Физиологическое.
Эзар язвительно передразнивает по слогам:
— Фи-зи-о-ло-ги-ческое… Ханжа ты провинциальный. Правильно воспитанный. Ну-ка, налей еще, разговор будет долгим.
Смотреть в лицо стыдно. Лейтенант опускает взгляд. На очертания колена под мягкой тканью домашних брюк; двое сидят уже так близко, что жесткое зеленое сукно мундира и ворсистую темно-синюю ткань разделяют какие-то сантиметры. На широкие пальцы, прочно обхватившие стопку, на ладонь, греющую бесценную янтарную жидкость в стекле прежде, чем поднести к губам, которые на сей раз отпивают по чуть-чуть…
Он судорожно вцепляется в собственный стакан, как утопающий в соломинку. И слушает.
— Секс — с мужчиной, с женщиной, не суть — изнанка отношений. Понял? Верности или распущенности — у кого как, вот что важно. Остальное — точно, физиология. За что я сыну выволочку делаю? За безволие, глупость и слабость. Что ж, слабость к мужикам — это наследственное. Покойник Юрий Безумный, его дядя, грешил тем же. Настолько, что и сына родить не удосужился, да и я своего болвана еле заставил… Скажу, что я сам в молодости бывал неразборчив и знаком с этим делом не понаслышке — не поверишь? Оскорбишься за императорское величие?
— Разыгрываете, сэр…? — рискует переспросить лейтенант.
— Сейчас — нет. Много чести — тебя разыгрывать. — Усмешка, неожиданно теплая. — Расскажу, не поверишь ведь. Об этом в учебниках истории не пишут, а кто попробовал бы написать — Негри бы живо башку открутил. Но я — знаю. Теперь и ты знаешь. Что изменилось?
«Что изменилось? Ничего особенного. Просто мир перевернулся вверх тормашками, и то, что раньше казалось пропастью, обернулось небом и сверкнуло лучом надежды… Молчи уж, поэт СБшный.»
— Не отмолчишься, Саймон. Отвечай, — звучит странно сухим, почти приказным тоном. Но — впервые за этот вечер его называют по имени.
Лейтенант с показным безразличием пожимает плечами.
— Ничего не изменилось. Только вертится теперь на языке личный вопрос.
— Ну?
Улыбаясь, заставляя себя не отводить взгляда (страшно, как прыгать в ледяную воду!), лейтенант уточняет:
— Исключительно в молодости, сэр?
Эзар довольно смеется.
— Браво, таким ты мне нравишься больше! Прогресс; а то сидишь, как парадную шпагу проглотил, и трясешься от страха. Придется удовлетворить, гм-м, твое наглое любопытство.
Пауза. Император потягивается, слегка зевает, как сытый тигр из лимерика (заменяет ли один молоденький офицер трех беспечных девиц?), прикрывает рот ладонью, молчит… Наконец роняет:
— Нет. Не только в молодости. Предвосхищая следующий вопрос: да, по-настоящему нравишься.
Лейтенант цепенеет. «Он что, меня насквозь видит? Да не собирался я ничего такого спрашивать… Нравлюсь. По-настоящему. Я? По-настоящему! Нрав-люсь. Ну ни хрена себе!»
Зациклившийся на одной мысли рассудок — отдельно, болтливый язык — отдельно…
— Сэр, так откровенно вы меня завалите… ой, то есть захвалите.
Эзар откидывает голову и громко хохочет:
— Завалю? И кто из нас двоих… откровеннее? — едва выговаривает он сквозь смех. — Но мне, право слово… нравится… и твой подход к делу тоже…
— Сядь пока, — крепко удерживает он за плечо порывающегося вскочить, пунцового Иллиана. — Силой держать не буду. Твое дежурство закончено, желаешь уйти — спокойно встанешь и выйдешь. Так хочешь говорить дальше — или стоп беседе?
— Ничего любопытного, сэр. У принца… гостил коммодор Форратьер. Вы сами видели — Зерг был нетрезв. Не контролировал то, что говорил и делал. Впустил меня в… извините, сэр, посреди весьма интимной сцены. Я передал Ваш приказ и дождался его в вестибюле.
— Я так и понял. — Речь императора перемежается молчанием, он чуть ли не с усилием выталкивает слова. — Хуже всего, что ты… и другие, и вся империя может это видеть. Зерг и не пытается вести себя как должно. Долг крови — или наследие крови?…
Снова пауза. Эзар берет с тарелки квадратик шоколада, кидает в рот, медленно прожевывает. То ли успокаивается, то ли собирается с мыслями. Потом склоняется вперед, уперев ладони в колени, и изучает физиономию лейтенанта в упор. Пристальный, ожидающий взгляд, под которым руки-ноги немеют, точно тебя зацепил луч парализатора… И продолжение — неожиданное, как выстрел из засады:
— Ты, скромник, что, до того не знал, что мужики спят и друг с другом? И ощущения ничуть не хуже, чем с бабой? Вопрос риторический, молчи. Принц — как я могу ему запретить? Ну, прикажу быть потише, на то при нем и Форратьер, все же меньше сора из избы. Из дворца, вернее. Ты-то сам с мужчинами спал?
«Оп-па, вот и пошли разговоры под коньячок… Пошли, как по минному полю.»
— В мои служебные обязанности это не входит, — чопорно парирует секретарь. — Представление на этот счет имею. Физиологическое.
Эзар язвительно передразнивает по слогам:
— Фи-зи-о-ло-ги-ческое… Ханжа ты провинциальный. Правильно воспитанный. Ну-ка, налей еще, разговор будет долгим.
Смотреть в лицо стыдно. Лейтенант опускает взгляд. На очертания колена под мягкой тканью домашних брюк; двое сидят уже так близко, что жесткое зеленое сукно мундира и ворсистую темно-синюю ткань разделяют какие-то сантиметры. На широкие пальцы, прочно обхватившие стопку, на ладонь, греющую бесценную янтарную жидкость в стекле прежде, чем поднести к губам, которые на сей раз отпивают по чуть-чуть…
Он судорожно вцепляется в собственный стакан, как утопающий в соломинку. И слушает.
— Секс — с мужчиной, с женщиной, не суть — изнанка отношений. Понял? Верности или распущенности — у кого как, вот что важно. Остальное — точно, физиология. За что я сыну выволочку делаю? За безволие, глупость и слабость. Что ж, слабость к мужикам — это наследственное. Покойник Юрий Безумный, его дядя, грешил тем же. Настолько, что и сына родить не удосужился, да и я своего болвана еле заставил… Скажу, что я сам в молодости бывал неразборчив и знаком с этим делом не понаслышке — не поверишь? Оскорбишься за императорское величие?
— Разыгрываете, сэр…? — рискует переспросить лейтенант.
— Сейчас — нет. Много чести — тебя разыгрывать. — Усмешка, неожиданно теплая. — Расскажу, не поверишь ведь. Об этом в учебниках истории не пишут, а кто попробовал бы написать — Негри бы живо башку открутил. Но я — знаю. Теперь и ты знаешь. Что изменилось?
«Что изменилось? Ничего особенного. Просто мир перевернулся вверх тормашками, и то, что раньше казалось пропастью, обернулось небом и сверкнуло лучом надежды… Молчи уж, поэт СБшный.»
— Не отмолчишься, Саймон. Отвечай, — звучит странно сухим, почти приказным тоном. Но — впервые за этот вечер его называют по имени.
Лейтенант с показным безразличием пожимает плечами.
— Ничего не изменилось. Только вертится теперь на языке личный вопрос.
— Ну?
Улыбаясь, заставляя себя не отводить взгляда (страшно, как прыгать в ледяную воду!), лейтенант уточняет:
— Исключительно в молодости, сэр?
Эзар довольно смеется.
— Браво, таким ты мне нравишься больше! Прогресс; а то сидишь, как парадную шпагу проглотил, и трясешься от страха. Придется удовлетворить, гм-м, твое наглое любопытство.
Пауза. Император потягивается, слегка зевает, как сытый тигр из лимерика (заменяет ли один молоденький офицер трех беспечных девиц?), прикрывает рот ладонью, молчит… Наконец роняет:
— Нет. Не только в молодости. Предвосхищая следующий вопрос: да, по-настоящему нравишься.
Лейтенант цепенеет. «Он что, меня насквозь видит? Да не собирался я ничего такого спрашивать… Нравлюсь. По-настоящему. Я? По-настоящему! Нрав-люсь. Ну ни хрена себе!»
Зациклившийся на одной мысли рассудок — отдельно, болтливый язык — отдельно…
— Сэр, так откровенно вы меня завалите… ой, то есть захвалите.
Эзар откидывает голову и громко хохочет:
— Завалю? И кто из нас двоих… откровеннее? — едва выговаривает он сквозь смех. — Но мне, право слово… нравится… и твой подход к делу тоже…
— Сядь пока, — крепко удерживает он за плечо порывающегося вскочить, пунцового Иллиана. — Силой держать не буду. Твое дежурство закончено, желаешь уйти — спокойно встанешь и выйдешь. Так хочешь говорить дальше — или стоп беседе?
Страница 10 из 11
