Три рассказа про Иллиана

Бесконечный час тишины, медленно остывающей, как опаленная лучом плазмотрона броня. Впрочем, это здесь она остывает, а за дверь лучше не соваться. В нынешнем уязвленном состоянии духа — тем более. Но и робко топтаться с докладом у императорского порога как-то тоже… не очень. Офицеру не к лицу. А час поздний, и дальнейшая отсрочка становится просто неприличной.

«Не съест же он меня, в самом-то деле?»

Лейтенант щелкает кнопкой комм-линка:

— Сэр?

— Чего тебе, Иллиан? — доносится из комма раздраженный голос.

— Распорядитесь отложить доклад до завтра или подготовить вам сводку письменно?

— Какой, к такой-то матери, доклад? А-а… Ты еще здесь? Зайди. — Императорский голос звучит так кисло, что ясно: монарх ставит непонятливых секретарей по досадливости на одну доску с малолетними детьми, зубной болью и парадными церемониями в День рождения.

Шаг за порог, в святая святых. Кажется, масштабы разрушений незначительны: лишь покрывало сдернуто с кресла и в раздражении брошено на резную спинку огромной, безупречно заправленной кровати. На погасшем комм-пульте — округлая темно-янтарная бутылка, пустая стопка с маслянистым потеками на стенках и тарелка с шоколадом. Похоже, бренди в бутылке убыло ровно настолько, сколько в старом императоре — раздражения. То есть микроскопически мало.

— Ты что здесь делаешь?

— Вы вызывали, сэр.

Досадливое хмыканье.

— Я не о том, дурень. Считаешь, я обязан помнить, отпустил ли тебя с дежурства?

— Помнить — моя работа, сэр.

— И дурака валять — тоже?

Сходящиеся к переносице брови предвещают давно ожидаемую бурю. Возможно, человеку более дальновидному хватило бы или такта безвредно разрядить эту грозу — или ума принять огонь на себя так, чтобы, остыв, император был бы ему благодарен. А у лейтенанта выбор небогат: ответишь по уставу — обвинят в тупости, начнешь умничать — в непочтительности. Что ж, не сахарный, не растает.

— Никак нет, сэр!

— То-то. Ишь, распустился… — звучит дальним ворчанием уходящего грома, и усмешка чуть трогает уголки монарших губ. Похоже, гроза пройдет стороной. Но на всякий случай стоит вытянуться по стойке смирно и есть высочайшее начальство взглядом.

Император долго смотрит глаза-в-глаза. Что он видит? Точно — не положенную по уставу бодрую бесстрастность.

Эзар шумно вздыхает.

— Вольно, лейтенант. Раз ты такой правильный и не улизнул со службы, хоть и мог… то поговорим. Садись сюда. — Ладонь хлопает по тисненой коже углового дивана. — Садись, не бойся, я кому сказал?

— Я… н-не боюсь. — «Просто не совсем привык сидеть с императорами рядом и вести задушевные беседы». Это кровать в комнате гигантская, а диванчик небольшой, располагающий к доверительному разговору на минимальной дистанции. Садясь, невольно думаешь о том, как бы не коснуться сидящего напротив Эзара рукой или коленом. Оттого контраст выходит еще сильнее: сжавшийся, как пружина, лейтенант — и монарх, сама поза которого говорит об естественном превосходстве: ноги вольготно вытянуты, отставленный локоть опирается о спинку дивана.

— Сперва налей нам по пятьдесят грамм. Вторая стопка там, на подносе.

Коллекционное бренди глотается молча и залпом, словно лекарство. И лишь в эту секунду лейтенант чувствует, как тает прежде неощутимый ледяной комок, застывший в подвздошье. Как становится легче на душе — и это не метафора. И глупо начинает частить сердце. От крепкой выпивки, наверное.

«Я и не подозревал, что так вымотался».

— Молчишь? Правильно. Ты молчи, парень, говорить буду я. Выговорюсь, а ты терпи. Зато потом внукам станешь рассказывать: «когда мы со стариком Эзаром пили коньяк»… — Император легко и ободряюще похлопывает своего секретаря по руке. — Внуки, хм. У тебя хоть девушка есть?

Лейтенант удивленно моргает.

— Постоянной — нет, сэр.

— Почему? Не отвечай, сам знаю: работа. Значит, моему внуку расскажешь. Когда вырастет. Жаль, не успею увидеть, в кого он пошел — в мать или… или в Зерга. — Император делает паузу, досадливо трясет головой. — Стоп. Не буду о нем. Давай лучше о тебе. Мне и моему, — еще крошечная пауза, — преемнику работать с тобой. Твоя ценность выше, чем у любого другого младшего офицера моей армии. Но важней другое — мне с тобой дышится легко. Хотя ты порой, гм, и развлекаешь меня уставным рвением, лейтенант… Мой лейтенант. Мой…?

— Так точно, сэр.

— Мог бы сказать просто «да». На «ты» я тебе перейти не предлагаю, не потянешь. А рапортовать брось. Запомни на будущее, чудо провинциальное: за столом, как и в постели, надо быть проще.

Пауза.

— Ты что, покраснел? — Император смотрит с деланым удивлением. Словно это не он сейчас сказал двусмысленность, а лейтенант ляпнул что-то не к месту. Все знает? Провоцирует? И лейтенант с полной ясностью видит, каким Его Императорское Величество был в его годы. Хулиганистым, вот каким!

— Просто раскраснелся, — отвечает секретарь. — Бренди… хорош.