Фандом: Вселенная Майлза Форкосигана. Провинциальный лейтенант СБ служит в личных секретарях у императора, во дворце, посреди хитросплетений высокой политики и склонных к распущенности нравов высшего форства.
36 мин, 13 сек 11871
Гипотеза обдуманной диверсии против его рассудка, к счастью, отпадает. Если доложить по инстанциям, что коммодор Форратьер вместе с кронпринцем покушался на государственную собственность, то бишь мозги лейтенанта Иллиана, это заставит начальство всерьез усомниться в наличии у лейтенанта упомянутых мозгов. Значит, предателем-диверсантом оказалось его собственное подсознание. Пятая колонна. Саботажник в собственном тылу. Жаль, нельзя прибегнуть к Высочайшей милости и попросить государя специальным эдиктом запретить наличие у офицеров СБ всяких темных закоулков души. Выход один: призвать на помощь главную ударную силу — здравый смысл — и разобрать свою проблему рационально.
Лейтенант поступает, как положено аналитику, и, сверля невидящим взглядом дверь приемной, мысленно раскладывает три версии — каждая, как полагается, под своим условным девизом.
«Женат на работе, измен не допущу». Настолько зарылся в дела, что перепсиховал с непривычки к интимным зрелищам: иммунитета не хватило? Нет, не пойдет. Его же не держали в монастыре или в камере одиночного заключения, уберегая от, мать их так, плотских искушений. Да и привычки, краснея, забиваться в угол при одном взгляде на журнальчики «для взрослых» за ним не водится.
«Красть — так миллион, трахать — так принцессу». Может, в скромной душе младшего офицера всегда зрело непомерное честолюбие, которое и взыграло, уязвленное явной насмешкой? Снова не попал. Форские статусные игры всегда ему были глубоко чужды, а нынешний пост искренне кажется незаслуженным.
«Хочешь, но молчишь». Прогрессирующая гомофобия с похотливо-отягчающими обстоятельствами, вытащенная нескромным предложением на белый свет? Снова пальцем в небо. Наплевать ему, честно говоря, кто, с кем и в каком виде спит. И кронпринц ни разу не соизволил ему ранее являться в эротических мечтах. В кошмарах — тоже.
Итак, все неверное отброшено, и в сухом остатке — правда. Шок от того, что в непотребном виде перед ним валялся не просто молодой фор с дурными манерами. А наследник престола. Будущий император. Император. Вот и ключевое слово. Об императорах не шутят, не рассказывают сальных анекдотов. Их нельзя представлять себе в постели, полураздетыми, доступными для нескромного взгляда и жадного прикосновения. От них нельзя ждать небрежного приглашения в койку — именно потому, что любое высказанное этим Голосом пожелание равносильно приказу.
«Замечательно! Выходит, ты, затаив дыхание и облизываясь, ждешь от императора Эзара приказа» марш в постель«? И обижаешься на авансы сына из-за того, что тебя не обращает внимания отец?» — подсказывает глумливый голосок.
Тьфу! «Кто про что, а сержант — про Устав»…, как шутили в училище. И не пристукнуть этого виртуального пошляка, притаившегося где-то глубоко внутри! Лейтенант садится, грустно подперев подбородок ладонью. Одно утешение — если ему когда-нибудь захочется найти общий язык с кронпринцем, достаточно будет отступить в сторонку и выпустить на свободу свое бесстыжее внутреннее «я». Оно без труда вгонит в краску не только одного хорошо воспитанного лейтенанта, но целую роту гвардейцев, только что из увольнительной из караван-сарая.
Даже для хорошо воспитанных честность — лучшая политика: «Да. Все еще жду.»
Лейтенант вздыхает. Казуистика — не его стихия. Здорово перекладывать ответственность за свои дурные мысли на высочайшие плечи: мол, если позовет — пойду не глядя, что в огонь, что в постель. Зато вовсе не здорово ждать, твердо зная, что не позовет и не прикажет. И что с каждым днем время Эзара уходит, а время Зерга приближается. Что огонек желания видишь, как в кривом зеркале, совсем в других серо-зеленых глазах, блудливых, молодых и наглых…
«Интересно, как выглядел Эзар в тридцать?»
Портретные снимки тех лет сохранились вряд ли: война. Максимум, на что можно надеяться — фигура в шинели на фоне трофейного танка или догорающего вражеского аэрокара: фигура, соответственно, маленькая, зато танк большой. Но кем бы ни смотрелся молодой Эзар, уж точно не пьяным развязным идиотом. Хотя на абсолютного трезвенника он не похож и сейчас, когда за каждый глоток крепче кефира он ведет войну с единственными, кто смеет ему перечить, — докторами. Лейтенант это знает: ему изредка случалось приходить с докладами и тогда, когда император засиживался за бутылкой бренди с кем-то из своих старых товарищей (или живых легенд преклонного возраста — это как посмотреть). Спиртное избавляет того от обычной сухой язвительности, зато дарит охоту к грубым казарменным шуткам. Рецидив военной молодости?
Раскат монаршего гнева за дверью громыхает особенно сильно, даже звукоизоляция не помогает. Минуту спустя створки распахиваются, и появляется кронпринц: покрасневший, злой, стиснувший в ниточку и без того узкие губы. Царившее в кабинете напряжение тянется за ним шлейфом, точно статическое электричество. Не попасть бы под разряд… Вздернув голову и не глядя по сторонам, принц широкими шагами пересекает приемную и выходит, в раздражении хлопнув дверью.
И — тишина.
Лейтенант поступает, как положено аналитику, и, сверля невидящим взглядом дверь приемной, мысленно раскладывает три версии — каждая, как полагается, под своим условным девизом.
«Женат на работе, измен не допущу». Настолько зарылся в дела, что перепсиховал с непривычки к интимным зрелищам: иммунитета не хватило? Нет, не пойдет. Его же не держали в монастыре или в камере одиночного заключения, уберегая от, мать их так, плотских искушений. Да и привычки, краснея, забиваться в угол при одном взгляде на журнальчики «для взрослых» за ним не водится.
«Красть — так миллион, трахать — так принцессу». Может, в скромной душе младшего офицера всегда зрело непомерное честолюбие, которое и взыграло, уязвленное явной насмешкой? Снова не попал. Форские статусные игры всегда ему были глубоко чужды, а нынешний пост искренне кажется незаслуженным.
«Хочешь, но молчишь». Прогрессирующая гомофобия с похотливо-отягчающими обстоятельствами, вытащенная нескромным предложением на белый свет? Снова пальцем в небо. Наплевать ему, честно говоря, кто, с кем и в каком виде спит. И кронпринц ни разу не соизволил ему ранее являться в эротических мечтах. В кошмарах — тоже.
Итак, все неверное отброшено, и в сухом остатке — правда. Шок от того, что в непотребном виде перед ним валялся не просто молодой фор с дурными манерами. А наследник престола. Будущий император. Император. Вот и ключевое слово. Об императорах не шутят, не рассказывают сальных анекдотов. Их нельзя представлять себе в постели, полураздетыми, доступными для нескромного взгляда и жадного прикосновения. От них нельзя ждать небрежного приглашения в койку — именно потому, что любое высказанное этим Голосом пожелание равносильно приказу.
«Замечательно! Выходит, ты, затаив дыхание и облизываясь, ждешь от императора Эзара приказа» марш в постель«? И обижаешься на авансы сына из-за того, что тебя не обращает внимания отец?» — подсказывает глумливый голосок.
Тьфу! «Кто про что, а сержант — про Устав»…, как шутили в училище. И не пристукнуть этого виртуального пошляка, притаившегося где-то глубоко внутри! Лейтенант садится, грустно подперев подбородок ладонью. Одно утешение — если ему когда-нибудь захочется найти общий язык с кронпринцем, достаточно будет отступить в сторонку и выпустить на свободу свое бесстыжее внутреннее «я». Оно без труда вгонит в краску не только одного хорошо воспитанного лейтенанта, но целую роту гвардейцев, только что из увольнительной из караван-сарая.
Даже для хорошо воспитанных честность — лучшая политика: «Да. Все еще жду.»
Лейтенант вздыхает. Казуистика — не его стихия. Здорово перекладывать ответственность за свои дурные мысли на высочайшие плечи: мол, если позовет — пойду не глядя, что в огонь, что в постель. Зато вовсе не здорово ждать, твердо зная, что не позовет и не прикажет. И что с каждым днем время Эзара уходит, а время Зерга приближается. Что огонек желания видишь, как в кривом зеркале, совсем в других серо-зеленых глазах, блудливых, молодых и наглых…
«Интересно, как выглядел Эзар в тридцать?»
Портретные снимки тех лет сохранились вряд ли: война. Максимум, на что можно надеяться — фигура в шинели на фоне трофейного танка или догорающего вражеского аэрокара: фигура, соответственно, маленькая, зато танк большой. Но кем бы ни смотрелся молодой Эзар, уж точно не пьяным развязным идиотом. Хотя на абсолютного трезвенника он не похож и сейчас, когда за каждый глоток крепче кефира он ведет войну с единственными, кто смеет ему перечить, — докторами. Лейтенант это знает: ему изредка случалось приходить с докладами и тогда, когда император засиживался за бутылкой бренди с кем-то из своих старых товарищей (или живых легенд преклонного возраста — это как посмотреть). Спиртное избавляет того от обычной сухой язвительности, зато дарит охоту к грубым казарменным шуткам. Рецидив военной молодости?
Раскат монаршего гнева за дверью громыхает особенно сильно, даже звукоизоляция не помогает. Минуту спустя створки распахиваются, и появляется кронпринц: покрасневший, злой, стиснувший в ниточку и без того узкие губы. Царившее в кабинете напряжение тянется за ним шлейфом, точно статическое электричество. Не попасть бы под разряд… Вздернув голову и не глядя по сторонам, принц широкими шагами пересекает приемную и выходит, в раздражении хлопнув дверью.
И — тишина.
Страница 8 из 11
