Фандом: Вселенная Майлза Форкосигана. Провинциальный лейтенант СБ служит в личных секретарях у императора, во дворце, посреди хитросплетений высокой политики и склонных к распущенности нравов высшего форства.
36 мин, 13 сек 11870
Пощелкивает кондиционер; тоненьким, на пределе слышимости, писком заходится сенсор безопасности; негромким эхом доносятся мерное шлепанье шагов по коридору. Но звуки гаснут в вате напряженного ожидания, когда ежесекундно, точно выстрела, ожидаешь гневного взрыва из-за притворенной двери кабинета. Пока оттуда не расслышать ни слова. Еще бы…
Нужно быть законченным идиотом, чтобы намеренно заставлять императора ждать. Идиотом, предпочитающим рискованные игры с огнем, — или просто его единственным сыном и наследником. Который после разудалых забав в караван-сарае резонно ожидает отцовского разноса и, не мудрствуя лукаво, отключает в своих покоях комм, доводя Эзара, и так не славящегося мягким нравом, до белого каления. Разумеется, секретарь, которому наконец было приказано кронпринца привести, пулей вылетел из императорских покоев.
Жаль, что ему не приказали в тот раз что-нибудь простое и привычное для эсбэшника — например, разряжать взрывное устройство.
Диванчик, изученный до микроскопических трещин в рыжей кожаной обивке, непонятным образом раскаляется под седалищем. Нестерпимо хочется сунуть голову под струю холодной воды, вернуть себе ясность рассудка. Чтобы из памяти смыло всю эту грязь. Липкую и приторную, как сироп.
… Когда дверь послушно и невинно распахнулась по его стуку, он был совершенно не готов к картине, ожидающей его внутри. Спертый воздух, интимный полумрак и двое разгоряченных вполне недвусмысленным занятием полуодетых мужчин, откровенно меряющих его взглядом. Ну и что? Он офицер, а не институтка, нескромными взглядами его не проймешь. Да вломись он по ошибке в ванную к обнаженной высокородной красотке, был бы хотя бы формальный повод для смущения.
Смущение-возмущение… Задохнулся ли он от негодования или просто после спешной пробежки по коридорам? От стыда? От неумения достойно ответить на пошлости Зерга. От того, что нельзя, хоть и жутко хочется, встряхнуть за шиворот этого вечно пьяного пижона, которому неизбежно придется приносить присягу верности. Или просто от того, что его деловому ледяному спокойствию хватило одного взгляда на две фигуры на постели, чтобы разлететься вдребезги?
К счастью, осколки ледяной брони осыпались метафорически и беззвучно, а миру по прежнему являл себя лощеный офицер. Жесткая парадная выправка. Четкий уставной салют — ровно с той долей выверенной небрежности, какую себе позволяют штабные аналитики. Щелчок каблуками. «Его Величество желает Вашего немедленного присутствия, кронпринц». Надо надеяться, голос остался как должно ровным, а физиономия — бесстрастной…
Да, признается себе лейтенант, он позорно сбежал. Оправдываясь перед собою, что приказ был однозначным: кронпринца к императору немедленно. Немедленно. Вот если через час, можно было бы тогда и присоединиться… Хи-хи. Ну, хотя бы просто остаться. Между прочим, офицер разведки — не кисейная барышня. А создать у Его взбалмошного Высочества впечатление, что лейтенант несказанно польщен его вниманием, было бы не лишним. «Наше дело получать информацию — а не делиться ею», так что личные чувства разумнее было бы оставить при себе.
Он прекрасно видит, что именно в чувствах все и дело. Вместо положенного брезгливого равнодушия или едкой язвительности его сейчас заливает жаркой, неуправляемой волной злости. Смешанной с… «Ну уж договаривай, бесстрастный ты наш, — некстати вмешивается внутренний голос. — С возбуждением. Доигрался, мыслитель хренов, со своими абстрактными рассуждениями на тему секса. Можешь переходить к практическим занятиям — тебя радушно готовы принять третьим».
Лейтенант тщетно пытается придушить непрошеный голосок с его скабрезностями и призвать свои мысли к обычному безупречному порядку — такому же, что царит у него в ящиках или на рабочем столе, всегда готовых к придирчивому инспекторскому смотру. К сожалению, сейчас мысли больше походят на стол после бурной пирушки, где размякшие помидоры, надкушенные кружочки колбасы, хлебные крошки или стакан с отпечатками помады удается в лучшем случае прикрыть скатеркой. И особая извращенность ситуации в том, что это блюдо совсем не в его вкусе.
Поколотиться бы головой о стенку — может, это из нее выбьет дурь? Скорее всего, нет. Разве что на подозрительный стук выглянет император, пребывающий ныне не в лучшем расположении духа, и отправит своего секретаря прямиком либо на обследование к психиатрам, либо на гауптвахту — за небрежное обращение с ценным имуществом.
Нужно быть законченным идиотом, чтобы намеренно заставлять императора ждать. Идиотом, предпочитающим рискованные игры с огнем, — или просто его единственным сыном и наследником. Который после разудалых забав в караван-сарае резонно ожидает отцовского разноса и, не мудрствуя лукаво, отключает в своих покоях комм, доводя Эзара, и так не славящегося мягким нравом, до белого каления. Разумеется, секретарь, которому наконец было приказано кронпринца привести, пулей вылетел из императорских покоев.
Жаль, что ему не приказали в тот раз что-нибудь простое и привычное для эсбэшника — например, разряжать взрывное устройство.
Диванчик, изученный до микроскопических трещин в рыжей кожаной обивке, непонятным образом раскаляется под седалищем. Нестерпимо хочется сунуть голову под струю холодной воды, вернуть себе ясность рассудка. Чтобы из памяти смыло всю эту грязь. Липкую и приторную, как сироп.
… Когда дверь послушно и невинно распахнулась по его стуку, он был совершенно не готов к картине, ожидающей его внутри. Спертый воздух, интимный полумрак и двое разгоряченных вполне недвусмысленным занятием полуодетых мужчин, откровенно меряющих его взглядом. Ну и что? Он офицер, а не институтка, нескромными взглядами его не проймешь. Да вломись он по ошибке в ванную к обнаженной высокородной красотке, был бы хотя бы формальный повод для смущения.
Смущение-возмущение… Задохнулся ли он от негодования или просто после спешной пробежки по коридорам? От стыда? От неумения достойно ответить на пошлости Зерга. От того, что нельзя, хоть и жутко хочется, встряхнуть за шиворот этого вечно пьяного пижона, которому неизбежно придется приносить присягу верности. Или просто от того, что его деловому ледяному спокойствию хватило одного взгляда на две фигуры на постели, чтобы разлететься вдребезги?
К счастью, осколки ледяной брони осыпались метафорически и беззвучно, а миру по прежнему являл себя лощеный офицер. Жесткая парадная выправка. Четкий уставной салют — ровно с той долей выверенной небрежности, какую себе позволяют штабные аналитики. Щелчок каблуками. «Его Величество желает Вашего немедленного присутствия, кронпринц». Надо надеяться, голос остался как должно ровным, а физиономия — бесстрастной…
Да, признается себе лейтенант, он позорно сбежал. Оправдываясь перед собою, что приказ был однозначным: кронпринца к императору немедленно. Немедленно. Вот если через час, можно было бы тогда и присоединиться… Хи-хи. Ну, хотя бы просто остаться. Между прочим, офицер разведки — не кисейная барышня. А создать у Его взбалмошного Высочества впечатление, что лейтенант несказанно польщен его вниманием, было бы не лишним. «Наше дело получать информацию — а не делиться ею», так что личные чувства разумнее было бы оставить при себе.
Он прекрасно видит, что именно в чувствах все и дело. Вместо положенного брезгливого равнодушия или едкой язвительности его сейчас заливает жаркой, неуправляемой волной злости. Смешанной с… «Ну уж договаривай, бесстрастный ты наш, — некстати вмешивается внутренний голос. — С возбуждением. Доигрался, мыслитель хренов, со своими абстрактными рассуждениями на тему секса. Можешь переходить к практическим занятиям — тебя радушно готовы принять третьим».
Лейтенант тщетно пытается придушить непрошеный голосок с его скабрезностями и призвать свои мысли к обычному безупречному порядку — такому же, что царит у него в ящиках или на рабочем столе, всегда готовых к придирчивому инспекторскому смотру. К сожалению, сейчас мысли больше походят на стол после бурной пирушки, где размякшие помидоры, надкушенные кружочки колбасы, хлебные крошки или стакан с отпечатками помады удается в лучшем случае прикрыть скатеркой. И особая извращенность ситуации в том, что это блюдо совсем не в его вкусе.
Поколотиться бы головой о стенку — может, это из нее выбьет дурь? Скорее всего, нет. Разве что на подозрительный стук выглянет император, пребывающий ныне не в лучшем расположении духа, и отправит своего секретаря прямиком либо на обследование к психиатрам, либо на гауптвахту — за небрежное обращение с ценным имуществом.
Страница 7 из 11
