Три закона диалектики

Везде горелое мясо. Везде кровь. Только пустые багровые глазницы в обрамлении белоснежных волос таращатся в пустоту.

Блэк трясёт головой, прогоняя морок. Малфой, целый и пока невредимый, сидит всё там же и уже готов открыть рот, чтобы продолжить описание ожидающих их истязаний.

— Перестань, Люциус. Перестань! Я помогу тебе.

Малфой выжидательно смотрит на него.

— Малфой? — Блэка мучает ещё один вопрос. — Здесь всё равно нельзя использовать магию. Что ты собираешься делать дальше?

— Поразительная для тебя рассудительность. Как только ты достанешь мою палочку и вложишь её мне в руки, она снова станет невидимой. Когда нас будут конвоировать в пыточный зал, я вытащу нас. Пожиратели могут аппарировать как внутри поместий Лорда, так и за его пределы. Сегодня, пожалуй, метка сослужит мне добрую службу.

Блэк размышляет.

— Итак, Блэк. Будь добр, подойди ко мне.

— Может, сам подтащишь сюда свою задницу?

— Не могу, вывихнута лодыжка.

— Засранец. Ладно.

Гордость и ненависть вопят в последнем потомке рода Блэков.

Чтобы я унижался и полз к этому надменному слизняку?

Однако чутьё подсказывает, что лучше временно забыть вражду и выбраться из этого подземелья.

А потом уж можно и проклясть.

Страх заточения опять поднимается в груди и заглушает-таки гордость.

Но ползать я не буду!

Блэк медленно поднимается на ноги. Мышцы от долгого бездействия ломит. Хочется потянуться и размять руки, но приходится, опираясь плечом о стену, двигаться по периметру к сидящему Малфою. Чем меньшее расстояние между ними остаётся, тем острее Блэк чувствует запах Малфоя.

Проклятые аристократы! Просидел полсуток в затхлом подземелье, а пахнет этим долбанным мускатным орехом, пахнет силой и свежестью. И притягивает.

Блэк жадно втягивает в лёгкие воздух, нависая над Малфоем. Он резко опускается на колени и приближает лицо к шее Малфоя, но, потеряв равновесие, неуклюже плюхается поперёк его вытянутых на полу ног.

— Блэк, сука, спятил?! — воет Малфой, дёргая повреждённой ногой.

— Я тебе не цирковая собачка, чтобы чудеса эквилибристики проявлять! — огрызается Блэк. — У меня тоже руки скованы, даже опереться не обо что!

После ещё одной неудачной попытки найти удобный угол для расстёгивания рубашки в положении сидя, Блэк вцепляется зубами в белоснежный воротник. Малфой шипит.

— Твою мать, Блэк! Если хоть одна пуговица оторвётся, можешь мысленно начать прощаться со своей жизнью! — Не удержавшись, аристократ сам растягивается на полу.

Оба лежат на сыром камне и сверлят потолок злобными взглядами. Перевернувшись набок, Блэк упирается взглядом в колени Малфоя. Они лежат валетом, только перевёрнутое отражение не зеркальное, скорее уж это отражение противоположных сущностей.

Ухоженный блондин, тонкие классические черты лица, упивающийся ни в коем случае не смертью, а своим богатством, родословной и положением в обществе. Лживый, изворотливый, эгоистичный, чьи серые глаза обжигают льдом и презрением.

И потрёпанный шатен, чьи заострённые худобой черты напоминают не античную статую, а воинствующего рыцаря тёмного средневековья. Прямой, импульсивный, верящий в светлые идеалы добра и дружбы, чьи васильковые глаза опаляют пламенем бушующих внутри эмоций.

Удивительно, вот так, бывалучи, пялишься на чьи-нибудь коленки, а в голове кузнечики философствуют… Эх, Бродяга, не о том думаешь!

— А что, может получиться… — бормочет Блэк, выныривая в реальность, и по-змеиному смещается назад так, чтобы его лицо оказалось на уровне шеи Малфоя. — Эй, благороднейший, повернись-ка на бочок!

Малфой поворачивается и носом почти утыкается в блэковский подбородок. А сам Блэк, не теряя ни минуты, подаётся вперёд и захватывает зубами верхнюю пуговицу сорочки Малфоя.

На словах всё выглядело просто. А вот пробовали ли вы сами без помощи рук или магии расстегнуть (а не отодрать!) пуговицу? Это сложно, поверьте. Блэк вот проверил.

В поисках хоть какой-то точки опоры приходится лбом и носом упереться в грудь Малфоя, а подбородком — в шею. Блэка сразу же окружает бешеный аромат его кожи и парфюма. Малфой брезгливо отворачивает лицо. Сириус этого даже не замечает. Через пять минут отчаянной борьбы губы побаливают от трения с тканью, а язык саднит от царапин костяной застежки. Всё время хочется помочь себе руками, отчего стеснённые плечи сводит болезненной судорогой. Хлопок под губами стал влажным от слюны.

— Блэк, а Блэк? А собаки все такие слюнявые?

— Заткнись, Малфой! Сам бы попробовал!

— Не склонен принимать сомнительные предложения, — хмыкает Малфой в его ключицу. По позвоночнику бежит мурашка. Блэк на неё внимания не обращает. Зато он изловчился подцепить и зафиксировать зубами неуступчивую петлю и языком протолкнуть в неё гадскую пуговицу. Края ткани расходятся, и язык пробегает по фарфоровой коже. На пробежку по спине теперь отправляется небольшая группа взволнованных мурашек. Блэк делает вид, что ничего не замечает.

— Семьдесят восемь, — выдыхает Малфой.

Блэк думает, что ослышался.

— Чего?

— Семьдесят восемь, говорю. Это я тебе буду пуговицы отсчитывать.