В глухой северокорейской деревне Санмундон, во времена страшного голода 90-х все медленно превращались в скелеты, кроме двух братьев-передовиков, чья цветущая сытость скрывала зловещую тайну.
9 мин, 46 сек 32
Привет, Reddit. Пишу это из Сеула. Прямо сейчас за окном сияет неоном Синчхон, курьеры развозят тонны еды, половину из которой сытые студенты завтра выбросят в измельчители отходов. Если бы моя мама увидела это, её взгляд стал бы стеклянным.
Сколько я себя помню, в нашем доме в Сеуле еда была культом. Мрачным, строгим, параноидальным культом. Мама, её зовут Су Джин, никогда не кричала на меня за плохие оценки. Но если я оставлял на тарелке хотя бы пару крупинок риса — её лицо каменело. Она заставляла меня доедать всё, буквально соскребая остатки ложкой. «Мин У, — говорила она тогда голосом, от которого спина покрывалась инеем, — доедай. Еда — это то, что делает нас людьми. Ты не знаешь, как быстро исчезает этот человеческий налет, когда тарелка пустеет».
Я думал, это обычная гиперопека беженки с Севера. Но настоящую причину её одержимости я узнал только год назад, когда мы сильно поссорились из-за выброшенного мной испорченного обеда. Мама тогда молча села на стул, уставилась в стену пустым взглядом и рассказала мне историю своей юности. Историю о «Трудном походе» середины 90-х годов в провинции Хамгён-Пукто, в деревне Санмундон.
Голод пришел в Санмундон не сразу, он наползал как туман. Сначала закрылись распределительные пункты, потом исчезли кошки и птицы. Мой дедушка, Чон Хван, и бабушка, Хён Сук, ходили в горы, чтобы собирать сосновую кору. Её сушили, толкли в муку и варили жуткую кашицу, от которой у детей раздувались животы. На этом фоне в деревне начали исчезать люди.
Тема: Моя мать сбежала из КНДР. Я всю жизнь думал, что она помешана на этикете, пока не узнал про деревню Санмундон. В нормальном мире исчезновение человека — это чрезвычайное происшествие. Но голод выжигает разум, оставляя только тупую апатию. Первым пропал Пак Чон Хи — местный дровосек, крепкий, жилистый мужик, который в одиночку ходил на дальние делянки за дровами. Все решили, что он просто обессилел, упал в овраг и замерз. Через месяц исчезла четырнадцатилетняя Пак Хе Вон — тихая девочка из барака напротив, ходившая собирать хворост. Соседи лишь завистливо шептали: «Счастливая девчонка, наверное, ночью переплыла Ялуцзян и сейчас ест белый рис в Китае». Мысль о том, что люди бегут в сытые края, была комфортнее мысли о том, что они умирают прямо здесь.
Никто не замечал, что пропадали в основном те, кто ходил поодиночке. И уж точно никто не сомневался в братьях Ким.
Ким Гарп Ен и Ким Хо Бин были обычными парнями, чуть старше моей мамы. Они работали на полях за троих, вежливо кланялись старейшинам и получали такие же нищенские пайки, как и вся деревня. Но они… не худели. Пока остальные жители Санмундона превращались в ходячие скелеты с желтой кожей, у братьев Ким были округлые лица, внятная речь и фантастическая работоспособность.
Это не вызывало подозрений по одной причине: тотальное идеологическое безумие тех лет. Местный партийный председатель на каждом собрании кричал: «Посмотрите на братьев Ким! Вот она — сознательность чучхе! Их здоровье и сила — это личное благословение Великого Вождя за их верность Родине!» Сама система заставляла людей слепнуть. К тому же, Кимы активно делились«секретом» своего выживания. Они регулярно приносили из тайги толстые, горькие корни дикого горца и лопуха и бесплатно раздавали их изнуренным соседям. Мама сама варила эти корни для своей семьи. Деревня буквально боготворила братьев за их щедрость. Никто не понимал, что корни для Кимов были лишь идеальной маскировкой, ширмой. Сами братья эти горькие корни почти не ели.
В конце осени Ким Хо Бин постучал в захудалую дверь дома моей мамы. В руках он держал небольшой сверток, завернутый в партийную газету «Нодон синмун». От него отчетливо пахло сырым, свежим мясом.
— Дядя Чон Хван, — мягко улыбнулся Хо Бин моему дедушке.
— Нам с братом невероятно повезло. На прошлой неделе мы тайком пробрались к дальнему горному перевалу, где пересеклись с китайскими контрабандистами. Выменяли у них кусок свинины на старый медный кабель, который откопали на заброшенной подстанции. Мы сразу подумали о вас. Вы всегда были добры к нам, а тетушке Хён Сук сейчас совсем тяжело. Возьмите, сварите бульон.
История звучала абсолютно правдоподобно — в те годы на границе действительно процветал такой опасный обмен. Дедушка принял сверток дрожащими руками. Через газету проступало плотное, настоящее тепло. Когда Хо Бин ушел, дедушка развернул бумагу. Кожа на куске «свинины» была странной — слишком светлой, почти белой, совершенно без щетины. Но голодный спазм в желудке заглушал любые сомнения. Бабушка уже лихорадочно растопила печь, поставила воду, и по комнате пополз густой, приторно-сладковатый аромат. Мама судорожно сглатывала слюну.
И тут в окно с оглушительным, яростным грохотом заколотили.
— Открывать! Быстро! Проверка! — взревели грубые голоса с заснеженной улицы.
Сколько я себя помню, в нашем доме в Сеуле еда была культом. Мрачным, строгим, параноидальным культом. Мама, её зовут Су Джин, никогда не кричала на меня за плохие оценки. Но если я оставлял на тарелке хотя бы пару крупинок риса — её лицо каменело. Она заставляла меня доедать всё, буквально соскребая остатки ложкой. «Мин У, — говорила она тогда голосом, от которого спина покрывалась инеем, — доедай. Еда — это то, что делает нас людьми. Ты не знаешь, как быстро исчезает этот человеческий налет, когда тарелка пустеет».
Я думал, это обычная гиперопека беженки с Севера. Но настоящую причину её одержимости я узнал только год назад, когда мы сильно поссорились из-за выброшенного мной испорченного обеда. Мама тогда молча села на стул, уставилась в стену пустым взглядом и рассказала мне историю своей юности. Историю о «Трудном походе» середины 90-х годов в провинции Хамгён-Пукто, в деревне Санмундон.
Голод пришел в Санмундон не сразу, он наползал как туман. Сначала закрылись распределительные пункты, потом исчезли кошки и птицы. Мой дедушка, Чон Хван, и бабушка, Хён Сук, ходили в горы, чтобы собирать сосновую кору. Её сушили, толкли в муку и варили жуткую кашицу, от которой у детей раздувались животы. На этом фоне в деревне начали исчезать люди.
Тема: Моя мать сбежала из КНДР. Я всю жизнь думал, что она помешана на этикете, пока не узнал про деревню Санмундон. В нормальном мире исчезновение человека — это чрезвычайное происшествие. Но голод выжигает разум, оставляя только тупую апатию. Первым пропал Пак Чон Хи — местный дровосек, крепкий, жилистый мужик, который в одиночку ходил на дальние делянки за дровами. Все решили, что он просто обессилел, упал в овраг и замерз. Через месяц исчезла четырнадцатилетняя Пак Хе Вон — тихая девочка из барака напротив, ходившая собирать хворост. Соседи лишь завистливо шептали: «Счастливая девчонка, наверное, ночью переплыла Ялуцзян и сейчас ест белый рис в Китае». Мысль о том, что люди бегут в сытые края, была комфортнее мысли о том, что они умирают прямо здесь.
Никто не замечал, что пропадали в основном те, кто ходил поодиночке. И уж точно никто не сомневался в братьях Ким.
Ким Гарп Ен и Ким Хо Бин были обычными парнями, чуть старше моей мамы. Они работали на полях за троих, вежливо кланялись старейшинам и получали такие же нищенские пайки, как и вся деревня. Но они… не худели. Пока остальные жители Санмундона превращались в ходячие скелеты с желтой кожей, у братьев Ким были округлые лица, внятная речь и фантастическая работоспособность.
Это не вызывало подозрений по одной причине: тотальное идеологическое безумие тех лет. Местный партийный председатель на каждом собрании кричал: «Посмотрите на братьев Ким! Вот она — сознательность чучхе! Их здоровье и сила — это личное благословение Великого Вождя за их верность Родине!» Сама система заставляла людей слепнуть. К тому же, Кимы активно делились«секретом» своего выживания. Они регулярно приносили из тайги толстые, горькие корни дикого горца и лопуха и бесплатно раздавали их изнуренным соседям. Мама сама варила эти корни для своей семьи. Деревня буквально боготворила братьев за их щедрость. Никто не понимал, что корни для Кимов были лишь идеальной маскировкой, ширмой. Сами братья эти горькие корни почти не ели.
В конце осени Ким Хо Бин постучал в захудалую дверь дома моей мамы. В руках он держал небольшой сверток, завернутый в партийную газету «Нодон синмун». От него отчетливо пахло сырым, свежим мясом.
— Дядя Чон Хван, — мягко улыбнулся Хо Бин моему дедушке.
— Нам с братом невероятно повезло. На прошлой неделе мы тайком пробрались к дальнему горному перевалу, где пересеклись с китайскими контрабандистами. Выменяли у них кусок свинины на старый медный кабель, который откопали на заброшенной подстанции. Мы сразу подумали о вас. Вы всегда были добры к нам, а тетушке Хён Сук сейчас совсем тяжело. Возьмите, сварите бульон.
История звучала абсолютно правдоподобно — в те годы на границе действительно процветал такой опасный обмен. Дедушка принял сверток дрожащими руками. Через газету проступало плотное, настоящее тепло. Когда Хо Бин ушел, дедушка развернул бумагу. Кожа на куске «свинины» была странной — слишком светлой, почти белой, совершенно без щетины. Но голодный спазм в желудке заглушал любые сомнения. Бабушка уже лихорадочно растопила печь, поставила воду, и по комнате пополз густой, приторно-сладковатый аромат. Мама судорожно сглатывала слюну.
И тут в окно с оглушительным, яростным грохотом заколотили.
— Открывать! Быстро! Проверка! — взревели грубые голоса с заснеженной улицы.
Страница 1 из 3
