В глухой северокорейской деревне Санмундон, во времена страшного голода 90-х все медленно превращались в скелеты, кроме двух братьев-передовиков, чья цветущая сытость скрывала зловещую тайну.
9 мин, 46 сек 36
Это был ночной военный патруль. В те годы вооруженные отряды часто устраивали внезапные рейды по деревням, жестко изымая у крестьян любое неучтенное продовольствие. За хранение дефицитного, незарегистрированного мяса всю семью могли объявить «расхитителями социалистической собственности» и угнать в лагеря. От дикого страха дедушка Чон Хван потерял голову. Он схватил сверток, наотмашь распахнул заднее окно и швырнул его в темноту — прямо в глубокий колодец-отстойник на краю участка, куда сливались нечистоты со всего двора.
Патруль перевернул всю лачугу, перетряхнул тряпье, но ничего не нашел и с руганью ушел. Когда всё утихло, дедушка попытался достать сверток, но тот уже ушел на самое дно ледяной, зловонной жижи. Мясо было безнадежно испорчено. В ту ночь они плакали от голода и досады, даже не подозревая, что этот грубый налет солдат только что спас их от нечто зловещего, возможно, даже смерти.
В декабре в Санмундон на пару дней прибыл грузовик. Водитель-экспедитор — крупный, сытый мужчина по имени Чо Мин Но — привез важные инструкции и бланки отчетности от окружного комитета. Он был городским, любил выпить и поговорить, а в глухой деревне ему было откровенно скучно.
Братья Ким не стали действовать глупо и агрессивно. Они начали планомерно втираться к нему в доверие. Как «передовики производства», они имели свободный доступ к колхозному правлению, где Мин Но занимался бумагами. Кимы крутились рядом, льстили ему, восхищались его столичным статусом, а на второй день пригласили к себе в гости — посидеть в тепле и «обмыть» приезд редкой домашней настойкой на таежных ягодах. Водитель, уставший от серости Санмундона, с радостью согласился, абсолютно добровольно, уверенный, что нашел отличных, гостеприимных парней.
Следующим утром грузовик так и остался стоять посреди заснеженной улицы, покрываясь инеем. Сам экспедитор бесследно исчез. Председатель поднял на ноги местную милицию, но все решили, что Мин Но просто забрал документы, бросил машину и пешком ушел через замерзшую реку в Китай.
А еще через три дня моя мама проснулась посреди ночи от страшной, режущей боли в желудке. Домашний кувшин промерз насквозь, и она, взяв ведро, тихо пошла к общественному колодцу на окраине деревни. Ночь была лунной, морозной и мертвенно-тихой.
У поворота за полуразрушенный колхозный склад она вдруг услышала тяжелое, прерывистое дыхание и глухой шлепок по насту. Мама инстинктивно вжалась в глубокую тень кирпичной стены и затаила дыхание.
Из-за угла склада показались две фигуры. Это были братья Ким. Лица их были напряжены, а в руках они волокли огромный, грубо завязанный джутовый мешок. Мешок был порван снизу, и из этой прорехи, волочась по обледеневшему снегу, выпала человеческая рука. На рукаве отчетливо виднелась плотная ткань форменной куртки с эмблемой транспортного управления. Это был водитель Чо Мин Но. Ким Гарп Ен остановился и носком тяжелого сапога грубо затолкнул руку обратно в мешок, а Хо Бин в ответ тихо, жутко рассмеялся.
Осознание ударило маме в голову с такой силой, что у неё помутилось в глазах. Свинина от китайских контрабандистов. Горные перевалы. Дровосек Пак Чон Хи, маленькая Хе Вон… Братья Ким охотились на них.
От ужаса мама сделала шаг назад, совершенно позабыв об осторожности. Под её туфлей с треском сломалась толстая сухая ветка. Братья синхронно повернули головы в её сторону. Мама увидела, как лунный свет отразился в их глазах — в них был холодный, голодный расчет. Ким Хо Бин перехватил поудобнее короткий топор, торчащий за поясом, и рванул в её сторону.
Мама бросила ведро и побежала обратно к жилым баракам. Она была истощена, а Хо Бин — сыт и силен. Хруст его шагов раздавался уже совсем близко, он неумолимо настигал её. Мама понимала, что это конец.
Её спасло только то, что в КНДР каралось смертью, — комендантский час. Когда они вылетели на перекресток центральной улицы, на углу казарм охраны внезапно с сухим щелчком зажегся мощный луч военного прожектора. Раздался резкий, пронзительный свисток ночного дозора «Кючхадэ». Солдаты в те годы стреляли по любым теням без предупреждения.
— Стой! Стрелять буду! — рявкнул голос из темноты.
От страха мама буквально рухнула плашмя в сугроб у забора, забившись под деревянные доски. Этот прожектор и спас ей жизнь. Ким Хо Бин, шедший прямо за ней, был вынужден резко затормозить и отпрянуть назад, растворившись в густой тени бараков, чтобы самому не попасть под пули патруля. Солдаты лениво прошлись лучем по заснеженной улице, никого не заметили и ушли.
Едва рассвело, мама, шатаясь от пережитого ужаса, приползла домой и ворвалась к родителям. Заперев дверь на засов, она шепотом рассказала всё дедушке и бабушке.
Когда она закончила, в комнате повисла мертвая, звенящая тишина. Дедушка Чон Хван медленно повернул голову в сторону заднего двора, где глубоко на дне колодца-отстойника гнил тот самый сверток «свинины», принесенный Хо Бином. Дедушку буквально вывернуло наизнанку от осознания того, что за мясо им дали и чья кожа была на том куске.
Патруль перевернул всю лачугу, перетряхнул тряпье, но ничего не нашел и с руганью ушел. Когда всё утихло, дедушка попытался достать сверток, но тот уже ушел на самое дно ледяной, зловонной жижи. Мясо было безнадежно испорчено. В ту ночь они плакали от голода и досады, даже не подозревая, что этот грубый налет солдат только что спас их от нечто зловещего, возможно, даже смерти.
В декабре в Санмундон на пару дней прибыл грузовик. Водитель-экспедитор — крупный, сытый мужчина по имени Чо Мин Но — привез важные инструкции и бланки отчетности от окружного комитета. Он был городским, любил выпить и поговорить, а в глухой деревне ему было откровенно скучно.
Братья Ким не стали действовать глупо и агрессивно. Они начали планомерно втираться к нему в доверие. Как «передовики производства», они имели свободный доступ к колхозному правлению, где Мин Но занимался бумагами. Кимы крутились рядом, льстили ему, восхищались его столичным статусом, а на второй день пригласили к себе в гости — посидеть в тепле и «обмыть» приезд редкой домашней настойкой на таежных ягодах. Водитель, уставший от серости Санмундона, с радостью согласился, абсолютно добровольно, уверенный, что нашел отличных, гостеприимных парней.
Следующим утром грузовик так и остался стоять посреди заснеженной улицы, покрываясь инеем. Сам экспедитор бесследно исчез. Председатель поднял на ноги местную милицию, но все решили, что Мин Но просто забрал документы, бросил машину и пешком ушел через замерзшую реку в Китай.
А еще через три дня моя мама проснулась посреди ночи от страшной, режущей боли в желудке. Домашний кувшин промерз насквозь, и она, взяв ведро, тихо пошла к общественному колодцу на окраине деревни. Ночь была лунной, морозной и мертвенно-тихой.
У поворота за полуразрушенный колхозный склад она вдруг услышала тяжелое, прерывистое дыхание и глухой шлепок по насту. Мама инстинктивно вжалась в глубокую тень кирпичной стены и затаила дыхание.
Из-за угла склада показались две фигуры. Это были братья Ким. Лица их были напряжены, а в руках они волокли огромный, грубо завязанный джутовый мешок. Мешок был порван снизу, и из этой прорехи, волочась по обледеневшему снегу, выпала человеческая рука. На рукаве отчетливо виднелась плотная ткань форменной куртки с эмблемой транспортного управления. Это был водитель Чо Мин Но. Ким Гарп Ен остановился и носком тяжелого сапога грубо затолкнул руку обратно в мешок, а Хо Бин в ответ тихо, жутко рассмеялся.
Осознание ударило маме в голову с такой силой, что у неё помутилось в глазах. Свинина от китайских контрабандистов. Горные перевалы. Дровосек Пак Чон Хи, маленькая Хе Вон… Братья Ким охотились на них.
От ужаса мама сделала шаг назад, совершенно позабыв об осторожности. Под её туфлей с треском сломалась толстая сухая ветка. Братья синхронно повернули головы в её сторону. Мама увидела, как лунный свет отразился в их глазах — в них был холодный, голодный расчет. Ким Хо Бин перехватил поудобнее короткий топор, торчащий за поясом, и рванул в её сторону.
Мама бросила ведро и побежала обратно к жилым баракам. Она была истощена, а Хо Бин — сыт и силен. Хруст его шагов раздавался уже совсем близко, он неумолимо настигал её. Мама понимала, что это конец.
Её спасло только то, что в КНДР каралось смертью, — комендантский час. Когда они вылетели на перекресток центральной улицы, на углу казарм охраны внезапно с сухим щелчком зажегся мощный луч военного прожектора. Раздался резкий, пронзительный свисток ночного дозора «Кючхадэ». Солдаты в те годы стреляли по любым теням без предупреждения.
— Стой! Стрелять буду! — рявкнул голос из темноты.
От страха мама буквально рухнула плашмя в сугроб у забора, забившись под деревянные доски. Этот прожектор и спас ей жизнь. Ким Хо Бин, шедший прямо за ней, был вынужден резко затормозить и отпрянуть назад, растворившись в густой тени бараков, чтобы самому не попасть под пули патруля. Солдаты лениво прошлись лучем по заснеженной улице, никого не заметили и ушли.
Едва рассвело, мама, шатаясь от пережитого ужаса, приползла домой и ворвалась к родителям. Заперев дверь на засов, она шепотом рассказала всё дедушке и бабушке.
Когда она закончила, в комнате повисла мертвая, звенящая тишина. Дедушка Чон Хван медленно повернул голову в сторону заднего двора, где глубоко на дне колодца-отстойника гнил тот самый сверток «свинины», принесенный Хо Бином. Дедушку буквально вывернуло наизнанку от осознания того, что за мясо им дали и чья кожа была на том куске.
Страница 2 из 3
