Ресторан «Чайка»

Эту историю я выкладываю сюда, потому что держать её в себе больше нет сил, а забыть такое просто невозможно. Отца моего зовут Андрей Владимирович — фамилию я из понятных соображений называть не буду. Сейчас ему чуть под пятьдесят, он майор полиции в отставке, ушел на пенсию досрочно по выслуге лет. Его молодость как раз пришлась на самый разгар «лихих девяностых». Пока страна рушилась, а сверстники шли в рэкет или гибли в разборках, отец назло всем окончил высшую школу МВД и пошел работать опером в уголовный розыск. Мужик он суровый, жесткий, слов на ветер никогда не бросал, но была у него одна странность, которую мы с мамой долгое время считали просто невинным пунктиком.

Отец органически не переваривал красное мясо. Никакой свинины, говядины, баранины — даже фарш в котлетах вызывал у него физическое отторжение. При этом он спокойно наворачивал жирные жареные пирожки, наваристую уху, тушеную курицу или индейку. Наш семейный стол всегда делился на две части: мы с матерью спокойно ели нормальный гуляш или отбивные, а батя брал себе птицу. На все расспросы он сухо бурчал, что врачи нашли проблемы с поджелудочной и жирное ему нельзя. Мы верили, хотя его любовь к жареной картошке на сале явно противоречила любой диете.

Все вскрылось, когда мне исполнилось девятнадцать. В тот день я раньше обычного вернулся с пар в колледже — препода забрали с приступом, и последнюю пару отменили. Дома в полумраке гостиной горел телевизор, работал НТВ — крутили очередной выпуск криминальной хроники. Батя сидел в своем кресле, застыв как истукан.

С экрана заученным чеканным голосом диктор вещал на фоне мрачных серых стен: «… сегодня стало известно, что из колонии особым порядком по УДО после двадцати пяти лет заключения вышел Валерий Ганжа — бывший шеф-повар печально известного самарского ресторана» Чайка«. Напомним, резонансное дело» ресторана людоедов«конца девяностых в свое время потрясло даже бывалых следователей…».

На этих словах отец резко дернулся, будто в него вогнали токовый разряд. Он вскочил с кресла, и я впервые в жизни увидал, как его руки — руки человека, пронумеровавшего сотни трупов и видавшего любые ужасы, — крупно, неуправляемо трясутся. Лицо бати мгновенно налилось багровой краской, костяшки пальцев впились в подлокотники так, что затрещала кожа.

— Вышел, сука… Вышел! — прохрипел он, и этот голос был мне незнаком. В нем гремела такая дикая, первобытная ярость, от которой у меня вдоль хребта пробежал мороз.

— Двадцать пять лет… А должен был сгнить! В землю лечь!

Батя рванул к сейфу в прихожей, где лежал его наградной пистолет. Перепуганный до смерти, я бросился за ним, перехватил его за плечи, буквально заставив опуститься обратно на диван.

— Пап, ты чего?! Успокойся! Какой Ганжа? Кто это вообще такой, что за «Чайка»?! — пытался я вернуть его в реальность.

Отец долго тяжело дышал, уставившись в выключенный мной экран. Потом медленно достал из пачки сигарету — зажег ее дрожащими пальцами и с жадностью затянулся.

— «Чайка», говоришь… — тихим, мертвым голосом произнес он, выдыхая густой сизый дым.

— Ты думал, я мясо не ем, потому что печень болит? Нет, сынок. Я его не ем, потому что я знаю, какова на вкус человечина. И знаю, как её умел готовить этот урод… Сдирай куртку и садись. Пора тебе узнать, чем на самом деле пахли самарские девяностые.

— На дворе стоял девяносто седьмой год, — начал отец, не сводя глаз с огонька сигареты.

— В Самаре тогда кипело всё, но страшнее всех поднялась Управленческая ОПГ. «Управленческие», как их все называли. За какие-то полтора года они подмяли под себя всё, до чего могли дотянуться: рынки, автосервисы, коммерсантов, коммерческие киоски. Но в бандитских кругах про них шептались с особым холодком.

У всех бригад был свой почерк. Кто-то стрелял прямо на улицах из проезжавших машинах, кто-то вывозил в лес и заставлял копать себе могилу. А вокруг «Управленческих» образовалась мертвая тишина. Люди, которые вставали у них на пути — будь то дерзкие конкуренты из других группировок или упертые бизнесмены, — просто испарялись. Ни трупов, ни закапанных кровью салонов, ни брошенных машин с простреленными лобовыми. Зацепок — абсолютный ноль. Человек вышел из дома и канул в небытие, словно его никогда не существовало на свете.

Заправлял всем этим бесом Александр Еранцев, по кличке Саня Лютый. На вид — интеллигентный мужик, костюм-двойка, взгляд спокойный, вислый. А на деле — зверь без малейшего намека на жалость. Только вот подкопаться к нему было невозможно. Ни одной улики, ни одного заговоренного свидетеля. Улики они за собой подчищали так мастерски, будто среди них работал профессиональный эксперт-криминалист. А как именно они это делали — вот главный вопрос, на который у петровки не было ответа.