Трусики

Петр Семенович решил дождаться темноты и бросить компрометирующий его предмет вниз. А если ветром их занесет на соседский балкон? Тогда лучше сразу бросить соседям, что справа. Там есть женщина. А вдруг промахнусь? Положить в них кирпич? Дома нет кирпичей. Что еще можно в трусы завернуть? Стеклянную банку, каких полный дом? С радостью. От них никак не избавиться. Но тогда будет грохот и куча осколков. Это привлечет внимание и ему придется спрятаться. Мда, прямо шкодник какой-то. Но он не совершал ничего предосудительного. Зачем ему прятаться и от кого? Он жертва обстоятельств, а совсем не преступник. Нет, не тот случай. Другое дело — завернуть в них тухлую курицу или котлету, выбрать цель и швырнуть что есть силы. Такой вариант был бы кстати, если б были враги. А их нет. А выйдет сосед и ни с того, ни с сего получит по роже его дохлой курицей? Это будет покойник, если дать хорошо; и лететь высоко. Петр Семенович посмотрел вниз, мысленно провожая смертельно раненного соседа. Кругом люди и дом буквой «Г». Его балкон у всех на виду. Как потом этим людям в глаза смотреть? Взрослый мужчина бросается в соседа женскими трусами с завернутой в них тухлятиной. Убийственное зрелище.

Что делать? Пойти вниз и повесить на подъезд записку? «Женщины, кто потерял свои трусы, обращайтесь в квартиру такую-то. Верну в целости и сохранности». Это было бы правильно, но с точки зрения общества, он будет выглядеть странно. Почему женщины теряют у него свои трусы? Все ли нормально у этого человека? Почему человек, поступающий правильно, всегда выглядит странным? Что у нас за общество? Где эта грань, отделяющая мораль и разум от этики? Вешать объявление о пропаже трусов неэтично, а о пропаже перчаток — обычное дело. Чем последние важнее трусов? Почему перчатки вернуть нормально, а возвращать чужие трусы неприлично? Почему я должен присваивать их себе? С голой жопой ходить некрасиво и небезопасно для здоровья. Заберите их, может у вас больше нет? Непонятно, где эта грань.

Спустился вечер, а он все сидел и сидел, провожая уже не жаркое солнце за соседнюю крышу. Он думал о себе, о жене и никак не находил ни себе, ни ей оправдание. Она ничем не интересовалась, не стремилась к работе, его друзья ей не нравились, они никуда не ходили. Ее интересовал только он. Его работа, его телефонные разговоры, его аська, его свободное время, его деньги и его женшины. Она жила его жизнью. При этом он отчетливо понимал, что становится подкаблучником. В нем рос протест и разочарование, и так продолжалось, пока он однажды не осознал, что она в принципе не способна стать ему полноценным партнером в жизни, что это не тот человек, который ему нужен и как-то, само собой, стал искать ей замену, сам еще не понимая, чего же он ищет.

Когда пошли первые женщины, с которыми у него снова все было ярко и интересно, которые без напряжения с его стороны получали свое женское удовольствие, удовольствие, по которому он уже так соскучился, он понял, что последние годы у него не было «большого секса», а была только одна бытовая повинность. И эти вот самые трусики, теперь невинно лежащие перед ним в углу, сверлили ему мозг с настырностью стоматолога, вынося на поверхность все то, что прежде так тщательно пряталось им от себя самого.

Он устал. Не дождавшись жены, как стемнело, Петр Семенович тихонько бросил уже порядком поднадоевший ему предмет вертикально вниз, убедившись, что тот благополучно долетел до земли, после чего отправился спать.

Наутро.

Выйдя из лифта, первое, что он увидел — ненавистные трусы пробрались с улицы снова в подъезд. Молчаливо, но навязчиво смотрели на него с подоконника. Он остолбенел на секунду и, выйдя на улицу, был задумчив и даже угрюм. Трусы явно преследовали его. Вечером они будут лежать под его дверью и тогда расправа над ним неизбежна.

За ним хлопнула дверь. У подъезда копошилась дворник. Женщина лет сорока c репутацией людоеда. Не пьющая, в оранжевом фартуке, одинокая и не толстая. Она оторвала голову от содержимого изрядно увлекавшей ее огромной коробки и уставилась на него все понимающим взглядом пронизывающих насквозь красных глаз. У Петра Семеновича в голове пронеслась страшная, пугающая своей неизбежностью догадка. Ему было стыдно. Не найдя оправданий ночному проступку, не зная как загладить вину, он решил наступать.

— Мария Михайловна, вы ведь в этом подъезде живете?

— В этом, в этом, а что? — выпрямляясь, ответила она, принимая независимый вид.

— Понимаете, какое тут.. такое дело.. Марья Мих.. хайловна.

— слова встали поперек горла, сердце заколотилось, ноги стали ватные. «Что я несу?» — пронеслось в его голове. Но отступать некуда, черт с ним. Он улыбнулся, и выждав секундную паузу, выдал: