Россия, 1825 год, Новгородская губерния… Военные поселения, рожденные фантазией генерала от артиллерии Алексея Андреевича Аракчеева, явились, пожалуй, первым земным воплощением коммунистического «Города-солнца», в котором волею их создателя оказались уничтожены различия между трудом физическим и умственным, военной службой и крепостной зависимостью, между городом и деревней. Мызы, мельницы, амбары, арсеналы, школы, цейхгаузы — все постройки военных поселений выкрашивались в уставной желтый цвет; поселки были разбиты на прямолинейные улицы, точно военные городки.
63 мин, 18 сек 8717
Арачеев отправился лично осматривать место преступления. В сопровождении офицеров штаба он прошел в дом и обнаружил, что тело домоправительницы было уже убрано и положено в гроб в большой комнате. Насильственный характер смерти женщины не вызывал сомнений. Шея была разрезана до позвоночника; по следу ножа можно было заключить, что проделано это было в несколько приемов (т. е. не одним движением). Шумская отчаянно сопротивлялась: пальцы обеих ее рук были изрезаны — такое могло произойти только в следствие того, что женщина пыталась удерживать нож за лезвие. Кроме того, преступник или преступники, нанесли несколько ударов ножом в грудь и живот. Доктор Миллер, осмотревший тело Настасьи Федоровны, сообщил о результатах осмотра только Аракчееву и никаких официальных документов не оставил, поэтому сейчас невозможно сказать что-либо определенное и количестве и характере этих ранений. Есть упоминания о том, будто ножом оказались разрезаны губы и язык Шумской, но так ли это было на самом деле доподлинно неизвестно. Во всяком случае, официальные следственные документы, упоминая о ранах на шее, животе, груди, пальцах рук ничего не сообщали о повреждениях лица.
Самообладание, которое незадолго до того сумел восстановить Аракчеев, вновь покинуло графа едва только он приблизился к телу своей любовницы. Он впал в состояние полнейшей невменяемости и казался со стороны человеком, лишившимся разума: Аракчеев повалился на гроб, разорвал на себе платье, схватил окровавленный платок своей домоправительницы и принялся метаться с ним по комнатам. Рыдания его перемежались воплями, типа, «режьте меня живого!» ни к кому конкретно не обращенными. В таком умопомрачении он пробыл фактически сутки и за это время ничего не выпил и не съел. Понятно, что никаких рассудительных мер, направленных на открытие преступников, он в таком состоянии предпринять не мог.
Поэтому первые усилия по расследованию загадочного убийства приложил полковник фон Фрикен. Он распорядился немедленно заковать в кандалы и поместить в тюрьму всю дворню, бывшую в подчинении Анастасии Федоровны. Тюрьма у Аракчеева была своя, частная; ее называли на французский манер «эдикюль» и помещалась она в глубине того самого прекрасного сада, вид на который открывался с веранды Анастасии Федоровны. По команде полковника в«эдикюль» отправились 24 человека, закованные по рукам и ногам.
Специальным письмом полковник поставил в известность о совершившемся преступлении новгородского гражданского Губернатора Дмитрия Сергеевича Жеребцова. Тот немедленно ответил, что лично прибудет в Грузино, дабы засвидетельствовать свои соболезнования графу Аракчееву, а пока же вперед себя посылает советника Псковитинова, которому и надлежит заняться расследованием чрезвычайного происшествия.
Розыск виновных не обещал особых затруднений. Одна из трех комнатных девушек погибшей домоправительницы — 21-летняя Прасковья Антонова — еще до приезда Аракчеева безо всяких внешних побуждений призналась в том, что зарезала собственноручно спящую хозяйку. Эти слова слышала многочисленная дворня, это же признание Прасковья повторила перед лицом онемевшего от ярости графа, когда он самолично взялся «разбираться» с дворней. Вместе с тем, ряд моментов уже в первый день розысков показался подозрителен как фон Фрикену, так и самому Аракчееву.
Во-первых, общинный голова Шишкин рассказал начальникам о том, что сразу же после обнаружения тела Настасьи Федоровны ее кухмистер (заведующий складом) Иван Аникеев жестоко избил старшую из комнатных девушек — 30-летнюю Аксинью Семенову. Избиение это показалось Аракчееву довольно странным, поскольку по словам Прасковьи Антоновой она нарочно удалила из «флигеля» Аксинью Семенову, придумав ей поручение от имени хозяйки. Семеновой, якобы, следовало выйти к садовникам и распорядиться насчет посадки кустов в саду. Садовники подтверждали факт появления в саду Семеновой и разговор с нею по поводу посадок. Кухмистер Аникеев пользовался полным доверием погибшей домоправительницы, но когда Аракчеев обратился к нему за разъяснениями, тот не смог внятно объяснить своей расправы над Семеновой. У графа сложилось мнение, что Аникеев чего-то недоговаривает и это еще больше взвинтило Аракчеева.
Во-вторых, весьма странно выглядело то, что никто из дворни, якобы, не слышал ничего подозрительного вплоть до момента обнаружения тела погибшей. Осмотр места преступления не оставлял сомнений в том, что Шумская отчаянно сопротивлялась напавшему на нее. Трудно было представить, чтобы смертельная схватка не сопровождалась криками и призывами помощи. Оконные рамы были одинарными, поскольку в начале сентября еще не успели вставить вторые рамы для зимнего утепления. Казалось невероятным, чтобы крик, исходящий из комнаты на первом этаже, не был услышан кем-то из дворни — теми же садовниками, разговаривавшими с Семеновой перед домом.
Самообладание, которое незадолго до того сумел восстановить Аракчеев, вновь покинуло графа едва только он приблизился к телу своей любовницы. Он впал в состояние полнейшей невменяемости и казался со стороны человеком, лишившимся разума: Аракчеев повалился на гроб, разорвал на себе платье, схватил окровавленный платок своей домоправительницы и принялся метаться с ним по комнатам. Рыдания его перемежались воплями, типа, «режьте меня живого!» ни к кому конкретно не обращенными. В таком умопомрачении он пробыл фактически сутки и за это время ничего не выпил и не съел. Понятно, что никаких рассудительных мер, направленных на открытие преступников, он в таком состоянии предпринять не мог.
Поэтому первые усилия по расследованию загадочного убийства приложил полковник фон Фрикен. Он распорядился немедленно заковать в кандалы и поместить в тюрьму всю дворню, бывшую в подчинении Анастасии Федоровны. Тюрьма у Аракчеева была своя, частная; ее называли на французский манер «эдикюль» и помещалась она в глубине того самого прекрасного сада, вид на который открывался с веранды Анастасии Федоровны. По команде полковника в«эдикюль» отправились 24 человека, закованные по рукам и ногам.
Специальным письмом полковник поставил в известность о совершившемся преступлении новгородского гражданского Губернатора Дмитрия Сергеевича Жеребцова. Тот немедленно ответил, что лично прибудет в Грузино, дабы засвидетельствовать свои соболезнования графу Аракчееву, а пока же вперед себя посылает советника Псковитинова, которому и надлежит заняться расследованием чрезвычайного происшествия.
Розыск виновных не обещал особых затруднений. Одна из трех комнатных девушек погибшей домоправительницы — 21-летняя Прасковья Антонова — еще до приезда Аракчеева безо всяких внешних побуждений призналась в том, что зарезала собственноручно спящую хозяйку. Эти слова слышала многочисленная дворня, это же признание Прасковья повторила перед лицом онемевшего от ярости графа, когда он самолично взялся «разбираться» с дворней. Вместе с тем, ряд моментов уже в первый день розысков показался подозрителен как фон Фрикену, так и самому Аракчееву.
Во-первых, общинный голова Шишкин рассказал начальникам о том, что сразу же после обнаружения тела Настасьи Федоровны ее кухмистер (заведующий складом) Иван Аникеев жестоко избил старшую из комнатных девушек — 30-летнюю Аксинью Семенову. Избиение это показалось Аракчееву довольно странным, поскольку по словам Прасковьи Антоновой она нарочно удалила из «флигеля» Аксинью Семенову, придумав ей поручение от имени хозяйки. Семеновой, якобы, следовало выйти к садовникам и распорядиться насчет посадки кустов в саду. Садовники подтверждали факт появления в саду Семеновой и разговор с нею по поводу посадок. Кухмистер Аникеев пользовался полным доверием погибшей домоправительницы, но когда Аракчеев обратился к нему за разъяснениями, тот не смог внятно объяснить своей расправы над Семеновой. У графа сложилось мнение, что Аникеев чего-то недоговаривает и это еще больше взвинтило Аракчеева.
Во-вторых, весьма странно выглядело то, что никто из дворни, якобы, не слышал ничего подозрительного вплоть до момента обнаружения тела погибшей. Осмотр места преступления не оставлял сомнений в том, что Шумская отчаянно сопротивлялась напавшему на нее. Трудно было представить, чтобы смертельная схватка не сопровождалась криками и призывами помощи. Оконные рамы были одинарными, поскольку в начале сентября еще не успели вставить вторые рамы для зимнего утепления. Казалось невероятным, чтобы крик, исходящий из комнаты на первом этаже, не был услышан кем-то из дворни — теми же садовниками, разговаривавшими с Семеновой перед домом.
История ждёт вашего следа
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить след
Страница 3 из 21
