Гера Качановский проснулся в шесть двадцать три утра от острого приступа тошноты. Последние три года он соблюдал строгий режим, просыпаясь в шесть тридцать, ни минутой раньше, ни минутой позже, но сегодня был вынужден нарушить заведенный порядок и, скинув на пол одеяло, побежать в туалет. В коридоре царил мрак, и Гера в спешке налетел на торец полуоткрытой двери в ванную — перед глазами произошел запуск межгалактической ракеты…
27 мин, 34 сек 1469
Внезапно Гера разозлился на себя за свою беспомощность. Он не намерен позволять этому чужеродному миру насиловать себя! Он просто откроет дверь и выйдет из квартиры вон. Потом придет домой, примет ванну и ляжет спать. Завтра начнется новый день, и начнется «правильно»! Тогда он сможет проанализировать все и принять меры.
Дрожащими от ярости руками Гера отодвинул щеколду и вышел в коридор. А когда повернулся к выходу, увидел перед собой несостоявшегося клиента. Его вязаная кофта, заправленная в штаны, была одного цвета с вздыбленными коричневыми волосами. На лице застыло овечье удивление.
— Я… — начал было деревенщина, но остановился и часто заморгал, увидев ощерившиеся зубы на застывшем лице Геры. Через секунду попытался продолжить, но его прервал звериный вой риэлтора и последующий могучий толчок в грудь. Деревенщина полетел через весь коридор и врезался головой в большое зеркало на стене. Посыпались осколки, и бедняга, гремя костями, рухнул на пол.
Гера прорычал что-то нечленораздельное и выскочил из квартиры, громыхнув железной дверью. Он пробежал два пролета вниз и натолкнулся на медленно спускающуюся старушку с авоськой в руке. Ослепленный яростью, Гера расценил эту досадную преграду к отступлению, как очередное противодействие «чужеродного мира». Не замедляя шаг, он пнул бабку под зад и та, жалобно вскрикнув, кубарем покатилась по ступеням. Содержимое авоськи рассыпалось по всей лестнице. Когда старушка достигла самого низа, в ее теле что-то громко хрустнуло, и она жалобно взвыла. Перепрыгивая через ступени, Гера подскочил к ней и проорал:
— Энтропия, бабка, растет! Тоже насилуешь внуков?
Бабуля подняла морщинистое лицо и выплюнула на подбородок пузырящийся сгусток крови. Ее левая бровь была рассечена в двух местах. Губы уродливо скривились и она заплакала. А Гера тем временем побежал дальше, спасаясь от тошноты и насекомых, облюбовавших его мозг.
Вечер хуже некуда
— П-а-а-а-п-а-а-а! — Крик ребенка, врывающийся в голову.
Воспоминания о сегодняшнем дне, начиная с презентации жилья клиенту, были обрывочными и смутными, как давно забытый кошмарный сон. Гера, полностью одетый, лежал в своей кровати, укрывшись с головой одеялом. Он часто отключался, но тошнота быстро возвращала сознание, напоминая о себе непрерывными шевелениями желудка. Гера не мог сказать, сколько времени он так лежит; он едва мог вспомнить свое имя от рези и горечи во внутренностях. Минуты, часы и секунды были одинаково длинны и так же одинаково коротки. Уши горели, в глаза словно насыпали битого стекла, из носа шла кровь.
— П-а-а-а-а-п-а-а-а-а! — Чей это сын вопит в памяти? Кажется, это сам Гера, четырехлетний малыш.
— Тебя никогда не было рядом, папа, — пробормотал Гера в подушку. — Где ты был, когда я тебя так звал?
Но вместо папы — оглушающий зов ребенка. Может быть, это зовет Геру его потенциальный сын, которому не суждено будет появиться на свет?
— Мой ребенок будет чудовищем, — всхлипнул Гера. — Ты не должен родиться, маленький паршивец!
— П-а-а-а-п-а-а-а! — надрывался мальчик, и до Геры дошло, что звук доносится из открытой форточки.
Превозмогая боль, Гера поднялся с кровати и подошел к окну. В сгущающихся сумерках он разглядел стоящего под окнами мальчика, рядом валялся трехколесный велосипед. Мальчик смотрел вверх, и громко взывал к отцу, широко раскрывая огромный рот. Глаза на лишенном интеллекта лице широко раскрыты. Мальчик был еще одним источником боли. Источником, который нужно устранить.
— П-а-а-а-а-а-а-п-а-а-а-а-а-а!
— Заткнись, маленькое говно! — крикнул Гера в раскрытую форточку. — Я убью твоего папу и выпущу из него всю кровь. Изнасилую твою маму и отрежу ей голову. Но сначала я вырежу твой язык и заставлю наблюдать.
Мальчик ошалело посмотрел на окно, из которого доносился ядовитый голос незнакомого дяденьки, и бросился со всех ног бежать, но запнулся о велосипед и, перекувыркнувшись, встретил лицом асфальт. Затем отполз в сторону и разревелся, подняв в небо лицо с расцарапанным лбом и щеками.
Гера зло ухмыльнулся, глядя на эту картину, закрыл форточку и лег в кровать. Он чувствовал себя лучше. Боль, сотнями ножей разрывавшая тело, чудесным образом прекратилась. Отряды насекомых спешно покидали голову, и вот перед левым глазом осталась всего пара мушек. Через минуту исчезли и они. Гера не чувствовал ничего, кроме усталости, и, возможно, благодарности. Благодарности всему и ничему. Благодарности за избавление от страданий. Он начал быстро погружаться в сон. Сознание отделилось от тела и поплыло в безмятежную пустоту.
Гере показалось, что он даже не успел задремать, когда у соседей сверху завопила музыка. Примитивные синтезаторные эффекты дешевой попсы пищащими осами врывались в уши и жалили мозг изнутри. От идиотского гогота звенела люстра над головой.
Дрожащими от ярости руками Гера отодвинул щеколду и вышел в коридор. А когда повернулся к выходу, увидел перед собой несостоявшегося клиента. Его вязаная кофта, заправленная в штаны, была одного цвета с вздыбленными коричневыми волосами. На лице застыло овечье удивление.
— Я… — начал было деревенщина, но остановился и часто заморгал, увидев ощерившиеся зубы на застывшем лице Геры. Через секунду попытался продолжить, но его прервал звериный вой риэлтора и последующий могучий толчок в грудь. Деревенщина полетел через весь коридор и врезался головой в большое зеркало на стене. Посыпались осколки, и бедняга, гремя костями, рухнул на пол.
Гера прорычал что-то нечленораздельное и выскочил из квартиры, громыхнув железной дверью. Он пробежал два пролета вниз и натолкнулся на медленно спускающуюся старушку с авоськой в руке. Ослепленный яростью, Гера расценил эту досадную преграду к отступлению, как очередное противодействие «чужеродного мира». Не замедляя шаг, он пнул бабку под зад и та, жалобно вскрикнув, кубарем покатилась по ступеням. Содержимое авоськи рассыпалось по всей лестнице. Когда старушка достигла самого низа, в ее теле что-то громко хрустнуло, и она жалобно взвыла. Перепрыгивая через ступени, Гера подскочил к ней и проорал:
— Энтропия, бабка, растет! Тоже насилуешь внуков?
Бабуля подняла морщинистое лицо и выплюнула на подбородок пузырящийся сгусток крови. Ее левая бровь была рассечена в двух местах. Губы уродливо скривились и она заплакала. А Гера тем временем побежал дальше, спасаясь от тошноты и насекомых, облюбовавших его мозг.
Вечер хуже некуда
— П-а-а-а-п-а-а-а! — Крик ребенка, врывающийся в голову.
Воспоминания о сегодняшнем дне, начиная с презентации жилья клиенту, были обрывочными и смутными, как давно забытый кошмарный сон. Гера, полностью одетый, лежал в своей кровати, укрывшись с головой одеялом. Он часто отключался, но тошнота быстро возвращала сознание, напоминая о себе непрерывными шевелениями желудка. Гера не мог сказать, сколько времени он так лежит; он едва мог вспомнить свое имя от рези и горечи во внутренностях. Минуты, часы и секунды были одинаково длинны и так же одинаково коротки. Уши горели, в глаза словно насыпали битого стекла, из носа шла кровь.
— П-а-а-а-а-п-а-а-а-а! — Чей это сын вопит в памяти? Кажется, это сам Гера, четырехлетний малыш.
— Тебя никогда не было рядом, папа, — пробормотал Гера в подушку. — Где ты был, когда я тебя так звал?
Но вместо папы — оглушающий зов ребенка. Может быть, это зовет Геру его потенциальный сын, которому не суждено будет появиться на свет?
— Мой ребенок будет чудовищем, — всхлипнул Гера. — Ты не должен родиться, маленький паршивец!
— П-а-а-а-п-а-а-а! — надрывался мальчик, и до Геры дошло, что звук доносится из открытой форточки.
Превозмогая боль, Гера поднялся с кровати и подошел к окну. В сгущающихся сумерках он разглядел стоящего под окнами мальчика, рядом валялся трехколесный велосипед. Мальчик смотрел вверх, и громко взывал к отцу, широко раскрывая огромный рот. Глаза на лишенном интеллекта лице широко раскрыты. Мальчик был еще одним источником боли. Источником, который нужно устранить.
— П-а-а-а-а-а-а-п-а-а-а-а-а-а!
— Заткнись, маленькое говно! — крикнул Гера в раскрытую форточку. — Я убью твоего папу и выпущу из него всю кровь. Изнасилую твою маму и отрежу ей голову. Но сначала я вырежу твой язык и заставлю наблюдать.
Мальчик ошалело посмотрел на окно, из которого доносился ядовитый голос незнакомого дяденьки, и бросился со всех ног бежать, но запнулся о велосипед и, перекувыркнувшись, встретил лицом асфальт. Затем отполз в сторону и разревелся, подняв в небо лицо с расцарапанным лбом и щеками.
Гера зло ухмыльнулся, глядя на эту картину, закрыл форточку и лег в кровать. Он чувствовал себя лучше. Боль, сотнями ножей разрывавшая тело, чудесным образом прекратилась. Отряды насекомых спешно покидали голову, и вот перед левым глазом осталась всего пара мушек. Через минуту исчезли и они. Гера не чувствовал ничего, кроме усталости, и, возможно, благодарности. Благодарности всему и ничему. Благодарности за избавление от страданий. Он начал быстро погружаться в сон. Сознание отделилось от тела и поплыло в безмятежную пустоту.
Гере показалось, что он даже не успел задремать, когда у соседей сверху завопила музыка. Примитивные синтезаторные эффекты дешевой попсы пищащими осами врывались в уши и жалили мозг изнутри. От идиотского гогота звенела люстра над головой.
Страница 3 из 8
