«Необходимость на грани фетиша. Любопытный вид игры»…
82 мин, 29 сек 20144
Я молчал. Не в силах подобрать нужных слов, возможно впервые будучи столь искренне обескуражен, я молчал. Все слова в один треклятый миг попросту иссякли в моей голове, словно я потерял способность мыслить и существовать одновременно. А Гамильтон все хлопал и хлопал меня по плечу…
Сегодня ночью мы втроем совершили еще более чудовищное зло, зло, которое вовеки веков не искупить и не оправдать никакими доводами сомнительного рассудка и братской дружбой, кою испытывал ко мне Гамильтон Грей.
Или я бездумно полагал, что испытывал.
Гамильтон отыскал ночной кэб неподалеку от моего дома, и за несимволическую плату кучер согласился отвезти нас на кладбище. Мероприятие предстояло рискованное, и от скупости за лишний шиллинг благоразумно пришлось отступиться.
Мы с моим добрым другом настойчиво пожелали мисс Торнби поскорее возвращаться домой, но девица оказалась неожиданно строптивой.
В конце концов, юная мисс Торнби расположилась на сидении напротив.
За первую вылазку мы решили отвезти два наполненных доверху ящика, и чтобы кэбмен не задавал лишних вопросов, ему вновь пришлось заплатить. Оба ящика источали нестерпимое зловоние, и всю дорогу до Сьюэрби-роуд мы провели, будто сидя на иголках. Аделайн хмуро молчала, тень скрывала ее лицо. Гамильтон отвернулся к окну и, подперев рукой подбородок, то и дело грузно вздыхал своим мыслям.
Мимо проплывали безликие двухэтажные домики. Время давно перевалило за полночь. Свет в маленьких окнах давно не горел, а честные мистеры и миссис, должно быть, преспокойно отошли ко сну и думать не думали, что мимо их уютного мирка, в эту самую секунду, несется экипаж, будто колесница из Преисподней в самых худших кошмарах, наполненная рублеными частями тел.
Стук по крыше кэба возвестил нашу трагическую компанию о начавшемся сильном дожде. Я недовольно цыкнул, наблюдая, как грязные подтеки воды — серые от пыли и сажи — скользят вереницей потоков по засаленному стеклу. Ливень грозил нам досадными затруднениями в случае его продолжительности; это мы представляли более отчетливо, чем, например, то, что нам предстояло сделать с ящиками. И когда впереди показались высокие шпили кладбищенской часовни, я невольно ощутил тленный привкус во рту: не-содеянное, но неизбежное преступление, словно кара небесная, явилось мне во всей неотвратимой чудовищности, стоило моим воспаленным глазам выхватить остроконечный флюгер.
В детстве и юношестве мне довелось прочитать немало книг. Но я всегда был назидательно далек от церковных канонов. Спасение души никогда не занимало меня настолько, чтобы я проникся причитаниями матери. Я ходил с ней в церковь и слушал монотонные проповеди, как и большинство прихожан, но глас пастора Майнинга не сумел достигнуть дна моей души. Полагаю, это было невозможно…
К тому времени я уже достиг его без постороннего участия.
Я уверен, многие испытывали похожие чувства, когда истинное понимание прочитанного, но не осмысленного в меру невинности возраста, его восторженного максимализма и отрицания всего и вся, приходит в значительно более зрелом — определяющем — само-и мироощущении; понимание и осознание того, насколько далеко простой человек, обличенный некой властью, способен зайти в своих заблуждениях.
«Погибели предшествует гордость, и падению — надменность». Эти слова принадлежали кому-то поистине великому. Но оттого я еще больше ощущал себя антагонистом из дурно исковерканных библейских терний…
В нашей библиотеке имелось внушительное собрание религиозных сочинений, и моя дражайшая матушка изо всех пыталась привить мне смиренное понимание и любовь к Божьему Слову. Сейчас, мой друг, я невольно посмеялся…
Судя по тому, что я ехал в экипаже, груженном частями расчлененных тел, а дома меня дожидалась смрадная комната в подвале, также начиненная трупами (среди которых, кстати, до сих пор находились невинно убиенные мной парочка голубков из клуба и содомит-мужеложец), старания матушки прошли почем зря.
Однако сегодняшней ночью я словно прозрел, долгих двадцать семь лет будучи слепцом.
Ослепленный гордыней, ослепленный собственным высокомерием и опьяненный вседозволенностью растленного знанием разума, я оказался на пороге собственной неминуемой гибели.
Я чувствовал ее леденящее дыхание на собственном затылке.
Быть может, то была трещина в деревянной обшивке экипажа, но ощущения не становились от того менее зловещими.
— Чертов дождь… — донесся до моих ушей приглушенный рык Гамильтона.
Кэбмен остановил лошадей неподалеку от часовни. Когда я спешился следом за Греем, под ногами смачно чавкнула грязь. Я невольно позволил благоразумию зреть в моем мозгу, помогая Аделайн спуститься по лестнице на дорогу: я вновь желал отправить ее домой тем же экипажем.
Аделайн, мой прекрасный златовласый Колокольчик. Она была непорочна, безупречна в моих глазах, чтобы я позволил росткам вопиющего безбожия пустить корни в светлой вере хрупкого мирка ее души. Глас рассудка в моей голове визжал от грядущего вероломства!
Сегодня ночью мы втроем совершили еще более чудовищное зло, зло, которое вовеки веков не искупить и не оправдать никакими доводами сомнительного рассудка и братской дружбой, кою испытывал ко мне Гамильтон Грей.
Или я бездумно полагал, что испытывал.
Гамильтон отыскал ночной кэб неподалеку от моего дома, и за несимволическую плату кучер согласился отвезти нас на кладбище. Мероприятие предстояло рискованное, и от скупости за лишний шиллинг благоразумно пришлось отступиться.
Мы с моим добрым другом настойчиво пожелали мисс Торнби поскорее возвращаться домой, но девица оказалась неожиданно строптивой.
В конце концов, юная мисс Торнби расположилась на сидении напротив.
За первую вылазку мы решили отвезти два наполненных доверху ящика, и чтобы кэбмен не задавал лишних вопросов, ему вновь пришлось заплатить. Оба ящика источали нестерпимое зловоние, и всю дорогу до Сьюэрби-роуд мы провели, будто сидя на иголках. Аделайн хмуро молчала, тень скрывала ее лицо. Гамильтон отвернулся к окну и, подперев рукой подбородок, то и дело грузно вздыхал своим мыслям.
Мимо проплывали безликие двухэтажные домики. Время давно перевалило за полночь. Свет в маленьких окнах давно не горел, а честные мистеры и миссис, должно быть, преспокойно отошли ко сну и думать не думали, что мимо их уютного мирка, в эту самую секунду, несется экипаж, будто колесница из Преисподней в самых худших кошмарах, наполненная рублеными частями тел.
Стук по крыше кэба возвестил нашу трагическую компанию о начавшемся сильном дожде. Я недовольно цыкнул, наблюдая, как грязные подтеки воды — серые от пыли и сажи — скользят вереницей потоков по засаленному стеклу. Ливень грозил нам досадными затруднениями в случае его продолжительности; это мы представляли более отчетливо, чем, например, то, что нам предстояло сделать с ящиками. И когда впереди показались высокие шпили кладбищенской часовни, я невольно ощутил тленный привкус во рту: не-содеянное, но неизбежное преступление, словно кара небесная, явилось мне во всей неотвратимой чудовищности, стоило моим воспаленным глазам выхватить остроконечный флюгер.
В детстве и юношестве мне довелось прочитать немало книг. Но я всегда был назидательно далек от церковных канонов. Спасение души никогда не занимало меня настолько, чтобы я проникся причитаниями матери. Я ходил с ней в церковь и слушал монотонные проповеди, как и большинство прихожан, но глас пастора Майнинга не сумел достигнуть дна моей души. Полагаю, это было невозможно…
К тому времени я уже достиг его без постороннего участия.
Я уверен, многие испытывали похожие чувства, когда истинное понимание прочитанного, но не осмысленного в меру невинности возраста, его восторженного максимализма и отрицания всего и вся, приходит в значительно более зрелом — определяющем — само-и мироощущении; понимание и осознание того, насколько далеко простой человек, обличенный некой властью, способен зайти в своих заблуждениях.
«Погибели предшествует гордость, и падению — надменность». Эти слова принадлежали кому-то поистине великому. Но оттого я еще больше ощущал себя антагонистом из дурно исковерканных библейских терний…
В нашей библиотеке имелось внушительное собрание религиозных сочинений, и моя дражайшая матушка изо всех пыталась привить мне смиренное понимание и любовь к Божьему Слову. Сейчас, мой друг, я невольно посмеялся…
Судя по тому, что я ехал в экипаже, груженном частями расчлененных тел, а дома меня дожидалась смрадная комната в подвале, также начиненная трупами (среди которых, кстати, до сих пор находились невинно убиенные мной парочка голубков из клуба и содомит-мужеложец), старания матушки прошли почем зря.
Однако сегодняшней ночью я словно прозрел, долгих двадцать семь лет будучи слепцом.
Ослепленный гордыней, ослепленный собственным высокомерием и опьяненный вседозволенностью растленного знанием разума, я оказался на пороге собственной неминуемой гибели.
Я чувствовал ее леденящее дыхание на собственном затылке.
Быть может, то была трещина в деревянной обшивке экипажа, но ощущения не становились от того менее зловещими.
— Чертов дождь… — донесся до моих ушей приглушенный рык Гамильтона.
Кэбмен остановил лошадей неподалеку от часовни. Когда я спешился следом за Греем, под ногами смачно чавкнула грязь. Я невольно позволил благоразумию зреть в моем мозгу, помогая Аделайн спуститься по лестнице на дорогу: я вновь желал отправить ее домой тем же экипажем.
Аделайн, мой прекрасный златовласый Колокольчик. Она была непорочна, безупречна в моих глазах, чтобы я позволил росткам вопиющего безбожия пустить корни в светлой вере хрупкого мирка ее души. Глас рассудка в моей голове визжал от грядущего вероломства!
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 21 из 24
