Фандом: Гарри Поттер. Криденс, бегать и прятаться от него — это всегда жить в страхе. Я не хочу так, — Грейвз покачал головой. — Я хочу вернуться с тобой в Нью-Йорк. Показать тебе свой дом. Отвести тебя на Юникорн-Лейн. Я хочу выполнить своё обещание и забрать тебя с собой. В настоящий мир. Ради этого стоит рискнуть.
112 мин, 49 сек 21761
— Он был вам очень дорог? — тихо спросил Криденс, пробираясь под рубашку выше, к лопаткам, и Грейвз заставлял себя не вздрагивать от того, как пальцы вслепую изучали его — кожу, напряжённые мышцы под ней, парочку старых шрамов. Один с войны, светлое пятно обожжённой кожи от плевка ядовитой виверны. Если бы не Тесей — лежать бы Персивалю с почётом глубоко в земле. Один от когтя вендиго, под лопаткой — удалось увернуться.
— Я очень любил его, — тихо ответил Грейвз. — Мне казалось, я умер вместе с ним, — добавил он.
— Нет… — сказал Криденс, кончиками пальцев гладя его по спине. — Вы живой… Очень тёплый. Сильный.
— Я не буду прятаться от тебя, чтобы переодеться, — сказал Грейвз. — Но пообещай мне, что пока не станешь смотреть.
Криденс глубоко вздохнул и положил раскрытую ладонь ему между лопаток.
— Нет… Я уйду, — сказал он, опустив глаза. — А потом вернусь. Все мои пижамы в моей комнате.
Грейвз без слов прижался губами к его лбу и закрыл глаза.
Ночью он часто просыпался от того, что Криденс стискивал его слишком сильно, обхватив поперёк живота. Наваливался тяжёлым телом на спину, будто хотел придавить и удержать. Грейвз разжимал ему пальцы, отодвигал плечом немного назад, задрёмывал и вскоре просыпался снова, чувствуя, что не может вдохнуть. Криденс спал крепко, но беспокойно. Вздрагивал, что-то шептал сквозь сон. Грейвз гладил его по руке, забирался ладонью в широкий рукав пижамы. Это была до странности долгая ночь.
Персиваль лежал с открытыми глазами, мысли блуждали из прошлого в будущее и обратно. Последним — и, если честно, единственным — кого он подпускал к себе так близко, был Лоренс. Почему-то Грейвзу казалось, что если привязаться к кому-то ещё, это будет предательством. Сам не мог объяснить себе, почему.
Он старался не сравнивать, но ведь сравнивать больше было не с кем. Запоздало спрашивал себя, как так случилось, что мальчик из его пьяных фантазий оказался теперь у него за спиной, в его постели. И почему именно он? Выбор всегда был богатый — если бы захотел, нашёл бы себе ещё в Америке. Мало ли молодых и хорошеньких, готовых смотреть в рот и слушаться. Почему Криденс? Почему с самого начала — Криденс? Он вспоминал сгорбленную фигуру в куцем пиджаке не по размеру, сжатые плечи, опущенные глаза. Мало ли тех, кто нуждается в помощи. Почему — Криденс? Что случилось в мгновение, когда он поднял ему лицо и посмотрел в глаза? Не смог устоять перед отчаянием и надеждой? Да мало ли таких, с отчаянием и надеждой. Для них не хотелось побыть спасителем. Из-за них не приходилось изводить себя стыдом и презрением. Может и правда, при всей его любви к совершенству симметричной геометрии, по-настоящему его влекло лишь что-то изломанное, неправильное, искалеченное?
Потом, после Лоренса, он вообще ни на кого не смотрел, а если смотрел, то не видел. Родители перемену в нём не заметили. Разве что отец однажды одобрительно заметил, что он стал серьёзнее и взялся за ум. Кажется, ему понравилось, что Персиваль перестал улыбаться и разговаривать за семейными ужинами. Молча ел, молча курил, молча уходил к себе. Мать однажды спросила, чем он расстроен. Персиваль ответил, что ей показалось. Отец однажды удивился, что тот курит. Персиваль ответил — да, со школы.
Они как будто не знали, что с ним делать и о чём с ним говорить, кто этот человек и почему он живёт в их доме. Если бы Персиваль продолжал играть роль хорошего сына, следуя воле отца и занявшись дипломатией, наверное, им было бы о чём поговорить — он бы казался им, по крайней мере, предсказуемым и понятным. Что делать с сыном, который решил сам выбирать, какую пользу обществу хочет принести, они не представляли.
Он слушал их разговоры, курил, поставив локти на стол. Френсис Александр говорил о не-мажеских изобретениях, на которые стоит обратить внимание. Возмущался, что его идею собрать толковых учёных и заняться разработкой средств мгновенной связи до сих пор отвергают. Что приходится полагаться на сов, а если необходим срочный разговор — изволь становиться на карачки и совать голову в камин, как в Средневековье. Персиваль слушал его, глубоко затягиваясь, и думал, что знает пару молодых магов, которые с удовольствием занялись бы этим проектом. Что мог бы подсказать пару промышленников не из Конгресса, кто согласился бы профинансировать эту работу. Слушал и молчал.
— Я очень любил его, — тихо ответил Грейвз. — Мне казалось, я умер вместе с ним, — добавил он.
— Нет… — сказал Криденс, кончиками пальцев гладя его по спине. — Вы живой… Очень тёплый. Сильный.
— Я не буду прятаться от тебя, чтобы переодеться, — сказал Грейвз. — Но пообещай мне, что пока не станешь смотреть.
Криденс глубоко вздохнул и положил раскрытую ладонь ему между лопаток.
— Нет… Я уйду, — сказал он, опустив глаза. — А потом вернусь. Все мои пижамы в моей комнате.
Грейвз без слов прижался губами к его лбу и закрыл глаза.
Ночью он часто просыпался от того, что Криденс стискивал его слишком сильно, обхватив поперёк живота. Наваливался тяжёлым телом на спину, будто хотел придавить и удержать. Грейвз разжимал ему пальцы, отодвигал плечом немного назад, задрёмывал и вскоре просыпался снова, чувствуя, что не может вдохнуть. Криденс спал крепко, но беспокойно. Вздрагивал, что-то шептал сквозь сон. Грейвз гладил его по руке, забирался ладонью в широкий рукав пижамы. Это была до странности долгая ночь.
Персиваль лежал с открытыми глазами, мысли блуждали из прошлого в будущее и обратно. Последним — и, если честно, единственным — кого он подпускал к себе так близко, был Лоренс. Почему-то Грейвзу казалось, что если привязаться к кому-то ещё, это будет предательством. Сам не мог объяснить себе, почему.
Он старался не сравнивать, но ведь сравнивать больше было не с кем. Запоздало спрашивал себя, как так случилось, что мальчик из его пьяных фантазий оказался теперь у него за спиной, в его постели. И почему именно он? Выбор всегда был богатый — если бы захотел, нашёл бы себе ещё в Америке. Мало ли молодых и хорошеньких, готовых смотреть в рот и слушаться. Почему Криденс? Почему с самого начала — Криденс? Он вспоминал сгорбленную фигуру в куцем пиджаке не по размеру, сжатые плечи, опущенные глаза. Мало ли тех, кто нуждается в помощи. Почему — Криденс? Что случилось в мгновение, когда он поднял ему лицо и посмотрел в глаза? Не смог устоять перед отчаянием и надеждой? Да мало ли таких, с отчаянием и надеждой. Для них не хотелось побыть спасителем. Из-за них не приходилось изводить себя стыдом и презрением. Может и правда, при всей его любви к совершенству симметричной геометрии, по-настоящему его влекло лишь что-то изломанное, неправильное, искалеченное?
Потом, после Лоренса, он вообще ни на кого не смотрел, а если смотрел, то не видел. Родители перемену в нём не заметили. Разве что отец однажды одобрительно заметил, что он стал серьёзнее и взялся за ум. Кажется, ему понравилось, что Персиваль перестал улыбаться и разговаривать за семейными ужинами. Молча ел, молча курил, молча уходил к себе. Мать однажды спросила, чем он расстроен. Персиваль ответил, что ей показалось. Отец однажды удивился, что тот курит. Персиваль ответил — да, со школы.
Они как будто не знали, что с ним делать и о чём с ним говорить, кто этот человек и почему он живёт в их доме. Если бы Персиваль продолжал играть роль хорошего сына, следуя воле отца и занявшись дипломатией, наверное, им было бы о чём поговорить — он бы казался им, по крайней мере, предсказуемым и понятным. Что делать с сыном, который решил сам выбирать, какую пользу обществу хочет принести, они не представляли.
Он слушал их разговоры, курил, поставив локти на стол. Френсис Александр говорил о не-мажеских изобретениях, на которые стоит обратить внимание. Возмущался, что его идею собрать толковых учёных и заняться разработкой средств мгновенной связи до сих пор отвергают. Что приходится полагаться на сов, а если необходим срочный разговор — изволь становиться на карачки и совать голову в камин, как в Средневековье. Персиваль слушал его, глубоко затягиваясь, и думал, что знает пару молодых магов, которые с удовольствием занялись бы этим проектом. Что мог бы подсказать пару промышленников не из Конгресса, кто согласился бы профинансировать эту работу. Слушал и молчал.
Страница 19 из 32
