Что такое генеральная уборка? Летом для меня это жизнь. Дом, в котором жила моя некогда очень многочисленная семья, теперь достался мне одному, и каждый день в нём можно найти что-нибудь новое.
Добавить в моё избранное
13 мин, 22 сек 7894
Весь остальной год я провожу в однушке на первом этаже в черте города.
Построен этот дом был чуть менее чем две сотни лет назад. Издалека он производит угнетающее впечатление: черепица на крутой крыше лежит далеко не везде, деревянные стены разошлись в половину своей ширины, на втором этаже выбиты стёкла у окон… Но стоит подойти поближе, и на тебя повеет теплом старины; первое, что я делаю, когда оказываюсь там — закутываюсь в кучу старых и дырявых переплетённых одеял, лежащих на ветхом пружинистом диване, включаю древний радиоприёмник, сплошь овитый паутиной и не ловящий ничего, кроме убаюкивающих помех — они не похожи на тот громкий шум, который издают современные радиоприёмники… И лежу так до вечера, любуясь старинной люстрой, в которой, правда, нет ни одной свечи.
Благодаря внешнему виду этого дома в нём, в отличие от более продвинутых домов моих соседей, ни разу не побывали воры. Из-за этого весь антиквариат — старинные чернильницы и подсвешники, куча дореволюционных книг, несколько сундуков, набитых самыми неожиданными вещами — остаётся нетронутым уже многие годы.
Наверно, и мои внуки будут продолжать разбирать завалы всех этих древностей — меня в каждый мой приезд хватает максимум на пару хорошенько заполненных комнатушек. Большинство вещей я и оставляю здесь — если они не очень нужны, то кладу их на первый этаж, в полупустые спальни для гостей, а если они представляют собой какой-либо коллекционный или хозяйственный интерес, то отношу их на второй этаж, в комнату, в которой я когда-то жил. Я не очень много запомнил из того времени — тогда я был совсем ещё малышом, а затем родители мои переехали в Москву, купив однокомнатную квартиру на первом этаже. Там я сейчас и живу, отвозя к себе самые ценные вещи, найденные мной на даче.
В основном завалам подвержены коридоры и сортиры — в них в своё время складывали мои ныне покойные родственники все ненужные вещи, которые оставались от ещё ранее умерших. А вещей этих было очень много — каждый, кто останавливался у нас достаточно надолго, мастерил вместе с моим дедом или отцом новую мебель, часто специально для себя — мебель, стоящая в коридорах, уже успевала покрыться червоточинами, приютить моль или испачкаться до такой степени, что не было видно, из чего она сделана. Спальни же являются самыми пустыми помещениями дома — последние из его жителей всегда держали их в порядке для возможного пополнения семейства или для гостей (которые, соответственно, мастерили себе новую мебель…).
Пополнения семейства так и не случилось, и поэтому сейчас я один каждое лето на протяжении трёх недель продолжаю эту бесконечную генеральную уборку, в ходе которой довольно часто находятся некие чрезвычайно странные вещи.
Вот я разгрёб кучу сломанных стульев, и мне открылся проход в небольшую комнатку. Я уже заходил в неё через окно, но очень неудобно доставать вещи из дома, находясь на улице посреди крапивника, и я стал терпеливо расчищать коридор, ведущий сюда.
Надо сказать, что дом этот по своим размерам значительно превосходит все остальные дома этого посёлка, за исключением нескольких очень молодых и богато обустроенных коттеджей на окраине. Так что путь к маленькой комнате открылся мне не менее чем через две недели после того, как я начал его расчищать. Бывало, что целый день уходил на ремонт старых механических часов или чистку необыкновенно красивого подсвешника, заляпанного в чёрной пыли и воске.
Дверь поддалась. Иногда случается, что дверь в помещение закрыта, а ключа у меня нет — ключей мне в наследство досталось видимо-невидимо, и было бы неуважением к такой огромной коллекции не потерять хоть чуток. Хотя, возможно, что некоторые из ключей были утеряны ещё моими предками, которые жили здесь на протяжении более пяти поколений.
Помню, в детстве меня очень занимала одна дверь. Она была сделана из тех же досок, что и стена, и отличить её я смог далеко не сразу. Но когда я её нашёл, я несколько дней подряд умолял своего деда открыть её.
— Нет, — неизменно говорил дед.
— Почему? — кричал я, теребя его за руку.
— Нельзя. — отрезал он.
— Почему нельзя? — я тогда понятия не имел о рекурсии, как, впрочем, и никто из моих родственников.
Пролезть в помещение, скрывающееся за той дверью, через окно, не представлялось возможным — оно было на втором этаже.
Однажды деду это надоело. Он дал мне пилу (не электрическую, а обычную, разумеется — электричество туда до сих пор не проведено) и сказал:
— Вот тебе пила, пропилишь дверь — получишь конфету.
К сожалению, пилить неоткуда было начать — дверь, как я уже сказал, полностью сливалась со стеной, но конфеты очень хотелось — тогда родители мне их нечасто давали.
Сейчас я понимаю, что ключи от той комнаты просто-напросто были утеряны. Позже, смастерив лестницу, мой отец всё-таки залез туда через окно — это оказалась обычная спальня для гостей (залезал он исключительно из-за меня, сам он знал, что там).
Построен этот дом был чуть менее чем две сотни лет назад. Издалека он производит угнетающее впечатление: черепица на крутой крыше лежит далеко не везде, деревянные стены разошлись в половину своей ширины, на втором этаже выбиты стёкла у окон… Но стоит подойти поближе, и на тебя повеет теплом старины; первое, что я делаю, когда оказываюсь там — закутываюсь в кучу старых и дырявых переплетённых одеял, лежащих на ветхом пружинистом диване, включаю древний радиоприёмник, сплошь овитый паутиной и не ловящий ничего, кроме убаюкивающих помех — они не похожи на тот громкий шум, который издают современные радиоприёмники… И лежу так до вечера, любуясь старинной люстрой, в которой, правда, нет ни одной свечи.
Благодаря внешнему виду этого дома в нём, в отличие от более продвинутых домов моих соседей, ни разу не побывали воры. Из-за этого весь антиквариат — старинные чернильницы и подсвешники, куча дореволюционных книг, несколько сундуков, набитых самыми неожиданными вещами — остаётся нетронутым уже многие годы.
Наверно, и мои внуки будут продолжать разбирать завалы всех этих древностей — меня в каждый мой приезд хватает максимум на пару хорошенько заполненных комнатушек. Большинство вещей я и оставляю здесь — если они не очень нужны, то кладу их на первый этаж, в полупустые спальни для гостей, а если они представляют собой какой-либо коллекционный или хозяйственный интерес, то отношу их на второй этаж, в комнату, в которой я когда-то жил. Я не очень много запомнил из того времени — тогда я был совсем ещё малышом, а затем родители мои переехали в Москву, купив однокомнатную квартиру на первом этаже. Там я сейчас и живу, отвозя к себе самые ценные вещи, найденные мной на даче.
В основном завалам подвержены коридоры и сортиры — в них в своё время складывали мои ныне покойные родственники все ненужные вещи, которые оставались от ещё ранее умерших. А вещей этих было очень много — каждый, кто останавливался у нас достаточно надолго, мастерил вместе с моим дедом или отцом новую мебель, часто специально для себя — мебель, стоящая в коридорах, уже успевала покрыться червоточинами, приютить моль или испачкаться до такой степени, что не было видно, из чего она сделана. Спальни же являются самыми пустыми помещениями дома — последние из его жителей всегда держали их в порядке для возможного пополнения семейства или для гостей (которые, соответственно, мастерили себе новую мебель…).
Пополнения семейства так и не случилось, и поэтому сейчас я один каждое лето на протяжении трёх недель продолжаю эту бесконечную генеральную уборку, в ходе которой довольно часто находятся некие чрезвычайно странные вещи.
Вот я разгрёб кучу сломанных стульев, и мне открылся проход в небольшую комнатку. Я уже заходил в неё через окно, но очень неудобно доставать вещи из дома, находясь на улице посреди крапивника, и я стал терпеливо расчищать коридор, ведущий сюда.
Надо сказать, что дом этот по своим размерам значительно превосходит все остальные дома этого посёлка, за исключением нескольких очень молодых и богато обустроенных коттеджей на окраине. Так что путь к маленькой комнате открылся мне не менее чем через две недели после того, как я начал его расчищать. Бывало, что целый день уходил на ремонт старых механических часов или чистку необыкновенно красивого подсвешника, заляпанного в чёрной пыли и воске.
Дверь поддалась. Иногда случается, что дверь в помещение закрыта, а ключа у меня нет — ключей мне в наследство досталось видимо-невидимо, и было бы неуважением к такой огромной коллекции не потерять хоть чуток. Хотя, возможно, что некоторые из ключей были утеряны ещё моими предками, которые жили здесь на протяжении более пяти поколений.
Помню, в детстве меня очень занимала одна дверь. Она была сделана из тех же досок, что и стена, и отличить её я смог далеко не сразу. Но когда я её нашёл, я несколько дней подряд умолял своего деда открыть её.
— Нет, — неизменно говорил дед.
— Почему? — кричал я, теребя его за руку.
— Нельзя. — отрезал он.
— Почему нельзя? — я тогда понятия не имел о рекурсии, как, впрочем, и никто из моих родственников.
Пролезть в помещение, скрывающееся за той дверью, через окно, не представлялось возможным — оно было на втором этаже.
Однажды деду это надоело. Он дал мне пилу (не электрическую, а обычную, разумеется — электричество туда до сих пор не проведено) и сказал:
— Вот тебе пила, пропилишь дверь — получишь конфету.
К сожалению, пилить неоткуда было начать — дверь, как я уже сказал, полностью сливалась со стеной, но конфеты очень хотелось — тогда родители мне их нечасто давали.
Сейчас я понимаю, что ключи от той комнаты просто-напросто были утеряны. Позже, смастерив лестницу, мой отец всё-таки залез туда через окно — это оказалась обычная спальня для гостей (залезал он исключительно из-за меня, сам он знал, что там).
Страница 1 из 4
