Ранним утром, проснувшись в своей палатке, Снусмумрик почувствовал, что в Долину муми троллей пришла осень.
123 мин, 0 сек 6481
Снусмумрик больше не искал пять тактов, решив, что они придут сами, когда захотят. Ведь есть и другие песни. «Может быть, я поиграю немного сегодня вечером», — подумал он.
13
Стояла поздняя осень, и вечера были очень темные. Филифьонка не любила ночь. Нет ничего хуже — смотреть в полный мрак, это все равно что идти в неизвестность совсем одной. Поэтому она всегда быстро быстро выставляла ведро с помоями на кухонное крыльцо и захлопывала дверь.
Но в этот вечер Филифьонка задержалась на крылечке. Она стояла, вслушиваясь в темноту. Снусмумрик играл в своей палатке. Это была красивая и странная мелодия. Филифьонка была музыкальна, хотя ни она сама, ни другие об этом не знали. Она слушала затаив дыхание, забыв про страх. Высокая и худая, она отчетливо выделялась на фоне освещенной кухни и была легкой добычей для ночных страшилищ. Однако ничего с ней не случилось. Когда песня умолкла, Филифьонка глубоко вздохнула, поставила ведро с помоями и вернулась в дом. Выливал помои хомса.
Сидя в чулане, хомса Тофт рассказывал: «Зверек притаился, съежившись, за большим горшком у грядки с табаком для Муми папы и ждал. Он ждал, когда станет наконец большим, когда не надо будет огорчаться и ни с кем считаться, кроме себя самого. Конец главы».
Само собой разумеется, что ни в маминой, ни в папиной комнатах никто не спал. Окно маминой комнаты выходило на восток, потому что она очень любила утро, а папина комната была обращена на запад — он любил помечтать, глядя на вечернее небо.
Однажды в сумерках хемуль прокрался в папину комнату и почтительно остановился в дверях. Это было небольшое помещение со скошенным потолком — прекрасное место для уединения. Голубые стены комнаты украшали ветки странной формы, на одной стене висел календарь с изображением разбитого корабля, а над кроватью была помещена дощечка с надписью: «Хайг. Виски». На комоде лежали забавные камешки, золотой слиток и множество всяких мелочей, которые оставляешь, если собираешься в дорогу. Под зеркалом стояла модель маяка с остроконечной крышей, маленькой деревянной дверью и оградой из латунных гвоздей под фонарем. Тут был даже переносной трап, который Муми папа сделал из медной проволоки. В каждое окошечко он вклеил серебряную бумажку.
Хемуль внимательно разглядывал все это, и все попытки вспомнить Муми папу были напрасными. Тогда хемуль подошел к окну и поглядел на сад. Ракушки, окаймлявшие мертвые клумбы, светились в сумерках, а небо на западе пожелтело. Большой клен на фоне золотого неба был черный, будто из сажи. Хемулю представлялась такая же картина в осенних сумерках, что и Муми папе.
И тут же хемуль понял, что ему надо делать. Он построит для папы дом на большом клене! Он засмеялся от радости. Ну конечно же — дом на дереве! Высоко над землей, где будет привольно и романтично, между мощными черными ветвями, подальше от всех. На крышу он поставит сигнальный фонарь на случай шторма. В этом домике они с папой будут сидеть вдвоем, слушать, как зюйд вест колотится в стены, и беседовать обо всем на свете, наконец то бе се до вать. Хемуль выбежал в сени и закричал: «Хомса!»
Хомса тотчас вышел из чулана.
— Когда хотят сделать что то толковое, — пояснил хемуль, — то всегда один строит, другой носит доски, один забивает новые гвозди, а другой вытаскивает старые. Понятно?
Хомса молча смотрел на него. Он знал, что именно ему отведена роль «другого».
В дровяном сарае лежали старые доски и рейки, которые семья муми троллей собирала на берегу. Хомса начал вытаскивать гвозди. Посеревшее от времени дерево было плотное и твердое, ржавые гвозди крепко сидели в нем. Из сарая хемуль пошел к клену, задрал морду вверх и стал думать.
А хомса не разгибая спины продолжал вытаскивать гвозди. Солнечный закат стал желтый, как огонь, а потом стал темнеть. Хомса рассказывал сам себе про зверька. Он рассказывал все лучше и лучше, теперь уже не словами, а картинками. Слова опасны, а зверек приблизился к очень важному моменту своего развития — он начал изменять свой вид, преображаться. Он уже больше не прятался, он оглядывал все вокруг и прислушивался. Он полз по лесной опушке, очень настороженный, но вовсе не испуганный…
— Тебе нравится вытаскивать гвозди? — спросила Мюмла за его спиной. Она сидела на чурбане для колки дров.
— Что? — спросил хомса.
— Тебе не нравится вытаскивать гвозди, а ты все же делаешь это. Почему?
Хомса смотрел на нее и молчал. От Мюмлы пахло мятой.
— И хемуль тебе не нравится, — продолжала она.
— Разве? — возразил хомса и тут же стал думать, нравится ему хемуль или нет.
А Мюмла спрыгнула с чурбана и ушла. Сумерки быстро сгущались, над рекой поднялся туман. Стало очень холодно.
— Открой! — закричала Мюмла у кухонного окна. — Я хочу погреться в твоей кухне!
В первый раз Филифьонке сказали «в твоей кухне», и она тут же открыла дверь.
— Можешь посидеть на моей кровати, — разрешила она, — только смотри, не изомни покрывало.
13
Стояла поздняя осень, и вечера были очень темные. Филифьонка не любила ночь. Нет ничего хуже — смотреть в полный мрак, это все равно что идти в неизвестность совсем одной. Поэтому она всегда быстро быстро выставляла ведро с помоями на кухонное крыльцо и захлопывала дверь.
Но в этот вечер Филифьонка задержалась на крылечке. Она стояла, вслушиваясь в темноту. Снусмумрик играл в своей палатке. Это была красивая и странная мелодия. Филифьонка была музыкальна, хотя ни она сама, ни другие об этом не знали. Она слушала затаив дыхание, забыв про страх. Высокая и худая, она отчетливо выделялась на фоне освещенной кухни и была легкой добычей для ночных страшилищ. Однако ничего с ней не случилось. Когда песня умолкла, Филифьонка глубоко вздохнула, поставила ведро с помоями и вернулась в дом. Выливал помои хомса.
Сидя в чулане, хомса Тофт рассказывал: «Зверек притаился, съежившись, за большим горшком у грядки с табаком для Муми папы и ждал. Он ждал, когда станет наконец большим, когда не надо будет огорчаться и ни с кем считаться, кроме себя самого. Конец главы».
Само собой разумеется, что ни в маминой, ни в папиной комнатах никто не спал. Окно маминой комнаты выходило на восток, потому что она очень любила утро, а папина комната была обращена на запад — он любил помечтать, глядя на вечернее небо.
Однажды в сумерках хемуль прокрался в папину комнату и почтительно остановился в дверях. Это было небольшое помещение со скошенным потолком — прекрасное место для уединения. Голубые стены комнаты украшали ветки странной формы, на одной стене висел календарь с изображением разбитого корабля, а над кроватью была помещена дощечка с надписью: «Хайг. Виски». На комоде лежали забавные камешки, золотой слиток и множество всяких мелочей, которые оставляешь, если собираешься в дорогу. Под зеркалом стояла модель маяка с остроконечной крышей, маленькой деревянной дверью и оградой из латунных гвоздей под фонарем. Тут был даже переносной трап, который Муми папа сделал из медной проволоки. В каждое окошечко он вклеил серебряную бумажку.
Хемуль внимательно разглядывал все это, и все попытки вспомнить Муми папу были напрасными. Тогда хемуль подошел к окну и поглядел на сад. Ракушки, окаймлявшие мертвые клумбы, светились в сумерках, а небо на западе пожелтело. Большой клен на фоне золотого неба был черный, будто из сажи. Хемулю представлялась такая же картина в осенних сумерках, что и Муми папе.
И тут же хемуль понял, что ему надо делать. Он построит для папы дом на большом клене! Он засмеялся от радости. Ну конечно же — дом на дереве! Высоко над землей, где будет привольно и романтично, между мощными черными ветвями, подальше от всех. На крышу он поставит сигнальный фонарь на случай шторма. В этом домике они с папой будут сидеть вдвоем, слушать, как зюйд вест колотится в стены, и беседовать обо всем на свете, наконец то бе се до вать. Хемуль выбежал в сени и закричал: «Хомса!»
Хомса тотчас вышел из чулана.
— Когда хотят сделать что то толковое, — пояснил хемуль, — то всегда один строит, другой носит доски, один забивает новые гвозди, а другой вытаскивает старые. Понятно?
Хомса молча смотрел на него. Он знал, что именно ему отведена роль «другого».
В дровяном сарае лежали старые доски и рейки, которые семья муми троллей собирала на берегу. Хомса начал вытаскивать гвозди. Посеревшее от времени дерево было плотное и твердое, ржавые гвозди крепко сидели в нем. Из сарая хемуль пошел к клену, задрал морду вверх и стал думать.
А хомса не разгибая спины продолжал вытаскивать гвозди. Солнечный закат стал желтый, как огонь, а потом стал темнеть. Хомса рассказывал сам себе про зверька. Он рассказывал все лучше и лучше, теперь уже не словами, а картинками. Слова опасны, а зверек приблизился к очень важному моменту своего развития — он начал изменять свой вид, преображаться. Он уже больше не прятался, он оглядывал все вокруг и прислушивался. Он полз по лесной опушке, очень настороженный, но вовсе не испуганный…
— Тебе нравится вытаскивать гвозди? — спросила Мюмла за его спиной. Она сидела на чурбане для колки дров.
— Что? — спросил хомса.
— Тебе не нравится вытаскивать гвозди, а ты все же делаешь это. Почему?
Хомса смотрел на нее и молчал. От Мюмлы пахло мятой.
— И хемуль тебе не нравится, — продолжала она.
— Разве? — возразил хомса и тут же стал думать, нравится ему хемуль или нет.
А Мюмла спрыгнула с чурбана и ушла. Сумерки быстро сгущались, над рекой поднялся туман. Стало очень холодно.
— Открой! — закричала Мюмла у кухонного окна. — Я хочу погреться в твоей кухне!
В первый раз Филифьонке сказали «в твоей кухне», и она тут же открыла дверь.
— Можешь посидеть на моей кровати, — разрешила она, — только смотри, не изомни покрывало.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 19 из 33
