Фандом: Ориджиналы. Иногда даже самое захватывающее приключение с догонялками кролика вниз по кроличьей норе может закончиться очень печально…
70 мин, 20 сек 16389
Врач ломал над этим голову и не понимал, отчего беспамятство такое долгое, а док и Бобби помалкивали о настоящих причинах. Поэтому несчастному целителю, издерганному беспокойством, приходилось придумывать оправдания этому явлению самому — в меру своих знаний, догадок и умозаключений. И он списал это на сильный жар, который был у больной после операции и некоторую потерю крови, без которой, конечно, не обошлось, и которая несомненно, пациентку ослабила.
Но в остальном организм Алисы функционировал нормально. Доку и Барбарелле даже удалось влить в девочку небольшую порцию крепкого бульона через трубку, и врач остался доволен этим.
— Это должно укрепить мисс Алису!— сказал он.
А с самой Алисой, которая теперь разгуливала в теле черной гладкой кошечки с белой грудкой, сладу просто не было.
Док, желая чем-то занять дочку и хоть как-то удержать ее на месте, придумывал ей различные задания. В конце концов, Алиса должна была получать образование! Он раскрывал книгу и велел Алисе прочесть несколько страниц, но неизменно находил ее свернувшейся в клубок и дремлющей еще на первой.
Расспрашивать Алису о том, что она видит и слышит было опасно; для чистоты эксперимента она поначалу отпрашивалась побродить по саду, посмотреть, привыкнуть к ощущениям, и док отпускал ее. Но Алиса, оказавшись на свободе, за дверью, на теплом августовском солнце, напрочь забывала о научном интересе своего отца и его экспериментах.
Она пропадала там до темноты, до первых звезд на вылинявшем небе; в саду Алиса карабкалась по деревьям, удирала от Тоби, заходившемся в истерическом лае, дралась с другими котятами, и док частенько вытаскивал ее или из кучи-малы, устроенной кошками на дорожке сада из-за стащенного у Барбареллы куска бекона, либо выуживал ее расслабленное, разомлевшее меховое тельце из корзины с клубками цветной шерсти, куда она забиралась вздремнуть с такими же котятами.
Док сердился страшно; вышагивая к своему домику, в окнах которого уже горел золотой вечерний свет, он сердито выговаривал дочери, а она молчала, по-кошачьи насмешливо щурясь, слушала его и чуть слышно мурлыкала.
— Не смей отворачиваться от меня, Алиса! — брюзжал док, возвращая хулиганку на ее место — на стол, на котором лежали позабытые давно книги, страницы которых перелистывал лишь ветер, из любопытства заглядывающий в открытые окна комнаты. — Что же это такое, а?!
— Ты сам мне обещал, папа, — отвечала Алиса, трогая лапкой карточки, — что я буду играть в саду с котятами. Почему же ты сейчас на меня сердишься?
— Да как же ты не понимаешь?! — взорвался док. Волнение охватило его настолько, что он не мог оставаться на месте и принялся расхаживать — метаться перед восседающей на его столе кошкой. — Что это за догонялки с Тоби?! Ты понимаешь, как это опасно? Он превосходный охотник, и если он тебя догонит…
Алиса презрительно сощурила янтарные глаза и аккуратно обернула лапки хвостом.
— Тоби не поймал еще ни единой кошки, — небрежно ответила она. — Он дуралей. К тому же, он не умеет лазить по деревьям.
— Черт знает что! — выкрикнул док, негодуя. Алиса его просто не слушалась.
Став кошкой, она вдруг приобрела очень неудобную черту. Ранее покладистая любознательная девочка, она вдруг переменилась и перестала выказывать отцу почтение. Уважение, которое неизменно было слышно в ее речах, обращенных в отцу, вдруг испарилось. Она стала независимой и ко всем словам отца относилась с какой-то презрительной снисходительностью. Алиса перестала воспринимать всерьез гневные тирады дока Брауна — его осуждение, которое ранее ввергло бы ее в ужас и отчаяние, теперь не имело для нее никакого значения. Она либо отворачивалась и прекращала всякое общение с отцом, либо просто вставала и беспечно уходила прочь, оставляя разгневанного дока.
Всякий раз Алиса шла к порогу, и, выйдя на крыльцо, мечтательно поднимала взгляд к наливающемуся синевой вечернему небу, словно оно шептало ей что-то, чего ухо дока не могло услышать. Ветер трепал ее длинные усы, гладил черную шерстку, и кошка, водя влажным носиком по воздуху, принюхиваясь к запахам августовского сада, выглядела совершенно счастливой.
И док, в очередной раз выговаривая Алисе за ее несносное поведение и невесть откуда взявшуюся манеру распугивать голубей, смотрел в ее смеющиеся глаза и понимал, что завтра все повторится снова.
Больше всего на свете он хотел вернуть непослушную дочь в ее тело, но врач уверял, что на данном этапе пациентка все еще чувствует боль, и док, как бы ни гневался, все же остывал при виде худенькой грудки дочери, перечеркнутой алым шрамом, из которого врач в какой-то момент осторожно вытянул шелковые нити, сшивающие кожу.
«Очень было бы полезно этой мисс, — сердито думал док, совершая вечернюю прогулку на свежем воздухе, — узнать, от чего я ее ограждаю! От боли и страданий, да-с! И взамен получаю что? Чернейшую неблагодарность, совершенно не приличествующую благовоспитанным дочерям! Страдания, страдания — вот что делает людей кроткими и будит их разум и сердце!»
Но в остальном организм Алисы функционировал нормально. Доку и Барбарелле даже удалось влить в девочку небольшую порцию крепкого бульона через трубку, и врач остался доволен этим.
— Это должно укрепить мисс Алису!— сказал он.
А с самой Алисой, которая теперь разгуливала в теле черной гладкой кошечки с белой грудкой, сладу просто не было.
Док, желая чем-то занять дочку и хоть как-то удержать ее на месте, придумывал ей различные задания. В конце концов, Алиса должна была получать образование! Он раскрывал книгу и велел Алисе прочесть несколько страниц, но неизменно находил ее свернувшейся в клубок и дремлющей еще на первой.
Расспрашивать Алису о том, что она видит и слышит было опасно; для чистоты эксперимента она поначалу отпрашивалась побродить по саду, посмотреть, привыкнуть к ощущениям, и док отпускал ее. Но Алиса, оказавшись на свободе, за дверью, на теплом августовском солнце, напрочь забывала о научном интересе своего отца и его экспериментах.
Она пропадала там до темноты, до первых звезд на вылинявшем небе; в саду Алиса карабкалась по деревьям, удирала от Тоби, заходившемся в истерическом лае, дралась с другими котятами, и док частенько вытаскивал ее или из кучи-малы, устроенной кошками на дорожке сада из-за стащенного у Барбареллы куска бекона, либо выуживал ее расслабленное, разомлевшее меховое тельце из корзины с клубками цветной шерсти, куда она забиралась вздремнуть с такими же котятами.
Док сердился страшно; вышагивая к своему домику, в окнах которого уже горел золотой вечерний свет, он сердито выговаривал дочери, а она молчала, по-кошачьи насмешливо щурясь, слушала его и чуть слышно мурлыкала.
— Не смей отворачиваться от меня, Алиса! — брюзжал док, возвращая хулиганку на ее место — на стол, на котором лежали позабытые давно книги, страницы которых перелистывал лишь ветер, из любопытства заглядывающий в открытые окна комнаты. — Что же это такое, а?!
— Ты сам мне обещал, папа, — отвечала Алиса, трогая лапкой карточки, — что я буду играть в саду с котятами. Почему же ты сейчас на меня сердишься?
— Да как же ты не понимаешь?! — взорвался док. Волнение охватило его настолько, что он не мог оставаться на месте и принялся расхаживать — метаться перед восседающей на его столе кошкой. — Что это за догонялки с Тоби?! Ты понимаешь, как это опасно? Он превосходный охотник, и если он тебя догонит…
Алиса презрительно сощурила янтарные глаза и аккуратно обернула лапки хвостом.
— Тоби не поймал еще ни единой кошки, — небрежно ответила она. — Он дуралей. К тому же, он не умеет лазить по деревьям.
— Черт знает что! — выкрикнул док, негодуя. Алиса его просто не слушалась.
Став кошкой, она вдруг приобрела очень неудобную черту. Ранее покладистая любознательная девочка, она вдруг переменилась и перестала выказывать отцу почтение. Уважение, которое неизменно было слышно в ее речах, обращенных в отцу, вдруг испарилось. Она стала независимой и ко всем словам отца относилась с какой-то презрительной снисходительностью. Алиса перестала воспринимать всерьез гневные тирады дока Брауна — его осуждение, которое ранее ввергло бы ее в ужас и отчаяние, теперь не имело для нее никакого значения. Она либо отворачивалась и прекращала всякое общение с отцом, либо просто вставала и беспечно уходила прочь, оставляя разгневанного дока.
Всякий раз Алиса шла к порогу, и, выйдя на крыльцо, мечтательно поднимала взгляд к наливающемуся синевой вечернему небу, словно оно шептало ей что-то, чего ухо дока не могло услышать. Ветер трепал ее длинные усы, гладил черную шерстку, и кошка, водя влажным носиком по воздуху, принюхиваясь к запахам августовского сада, выглядела совершенно счастливой.
И док, в очередной раз выговаривая Алисе за ее несносное поведение и невесть откуда взявшуюся манеру распугивать голубей, смотрел в ее смеющиеся глаза и понимал, что завтра все повторится снова.
Больше всего на свете он хотел вернуть непослушную дочь в ее тело, но врач уверял, что на данном этапе пациентка все еще чувствует боль, и док, как бы ни гневался, все же остывал при виде худенькой грудки дочери, перечеркнутой алым шрамом, из которого врач в какой-то момент осторожно вытянул шелковые нити, сшивающие кожу.
«Очень было бы полезно этой мисс, — сердито думал док, совершая вечернюю прогулку на свежем воздухе, — узнать, от чего я ее ограждаю! От боли и страданий, да-с! И взамен получаю что? Чернейшую неблагодарность, совершенно не приличествующую благовоспитанным дочерям! Страдания, страдания — вот что делает людей кроткими и будит их разум и сердце!»
Страница 18 из 21
