В тени Гедониста

Леголас зажмурился, благодаря Валар за то, что владыка Ривенделла не видит его пылающего лица. Он вздрогнул, когда скользкий от масла палец коснулся его ануса, но голос Элронда был таким ласковым, таким успокаивающим, что Леголас невольно перестал зажиматься и впустил в себя его палец, полностью отдаваясь этому ощущению. Он знал, что у лорда Элронда и в мыслях не было доставить ему грязное, плотское наслаждение, что владыка Ривенделла просто желает удостовериться, не в том ли причина его недуга, но — великие Валар! — тело Леголаса уже привыкло отзываться на такие прикосновения… Юноша вжимался в постель, изо всех сил стараясь унять сладострастную дрожь, чтобы не выдать Элронду своего возбуждения; от одной мысли о том, что лорд Элронд может понять, что испытывает сейчас его подопечный, Леголаса охватывал жаркий стыд. Он старался думать о чем-нибудь отвлеченном, не прислушиваться к тяжести в паху, не подаваться навстречу пальцу, но перед глазами принца уже начали всплывать греховные, соблазнительные образы, которые — как Леголас пытался себя убедить — он уже вытравил из своей памяти.

Принц сидел у озера, наслаждаясь прохладой воды и тенью, что отбрасывали высокие кусты, росшие на берегу. Юноша был утомлен долгой дорогой, но сейчас, в дне пути от Ривенделла, он чувствовал, что усталость эта даже приятна ему: Леголас предвкушал покой, в который он погрузится в доме Элронда, что издавна был полон старинными знаниями, песнями о былых временах и благочестием. Леголасу думалось, что только там, вдали от греховных удовольствий дворца, он сможет начать новую жизнь, в которой не будет места сладострастию, что отравляло его душу, когда он находился рядом с отцом, и наконец исцелится и телом, и духом. Принц убеждал себя — и сейчас, в умиротворении отдыха, действительно в это верил — что эта поездка, больше напоминавшая ссылку, даже и к лучшему; что это не по воле своего отца он был изгнан из Лихолесья, а отправился в Ривенделл по собственному желанию. Леголас помнил, как в детстве гостил в благодатном Имладрисе: помнил покой и тишину, запах книг, нагретых солнцем дорожек в садах, теплого дерева; помнил своеобразную, далекую от пышности его родного дворца, тихую и безмятежную красоту дома Элронда, и самого хозяина — мудреца и целителя, который был неизменно терпелив и добр к нему. И сейчас, вспоминая лорда Элронда и его почти отеческую заботу, Леголас невольно улыбался, предвкушая свое скорое прибытие в Ривенделл.

Он задремал, разморенный ласковым полуденным солнцем, и проснулся от оглушительного всплеска. Пробуждение было неприятным — юноша вздрогнул, вскочил на ноги, по привычке метнулся к своему мечу; от резкого подъема у него разболелась голова. Щурясь от головной боли, Леголас укрылся за зарослями кустов и посмотрел на озеро.

Вначале он ничего не видел из-за брызг, которые тучами взметались над водой, но слышал смех и сильные, молодые голоса; они не произносили цельных фраз, только отдельные слова-выкрики, но Леголас понял, что это — эльфы. В какой-то момент брызги улеглись, и принц увидел двух юношей, похожих друг на друга, как две капли воды, — стройные, статные, темноволосые, с гибкими загорелыми телами, они плескались в озере, шутливо борясь друг с другом и хохоча так беззаботно, словно резвились в Валиноре, а не на опасных диких землях.

Леголас видел сыновей Элронда всего лишь раз, маленькими детьми, когда и сам был подростком; однако сейчас у принца не возникло никаких сомнений в том, кто перед ним. Он хотел было выйти из своего укрытия и поприветствовать их, порадовавшись, что у него появилась компания для пути в Ривенделл, но тут юноша заметил, что игра братьев приобрела странный характер — они уже больше обнимали друг друга, чем дрались, и даже когда один из братьев резко подался вперед, схватив другого за волосы, Леголас понял, что тот собирается поцеловать, а не ударить.

Покраснев от жаркой волны смущения, нахлынувшей на него, принц скользнул обратно в кусты; он понимал, что стал случайным свидетелем того, что не предназначено для чужих глаз, но был не в силах отвести взгляда от двух сплетающихся тел. В них было столько силы, и красоты, и молодости; даже их страсть не носила печать грехопадения, а казалась озорной юношеской забавой, лишь слегка приправленной оттенком разврата, отчего она казалась еще более восхитительной. Леголас почти не слышал их голосов за плеском воды, но иногда его слуха достигало отдельное восклицание, и юноша краснел еще больше. Он чувствовал, что ему не следует смотреть на эти ловкие загорелые тела, сверкающие в лучах солнца тысячами брызг, что ему не следует слушать все эти веселые, очаровательные непристойности, которыми братья дразнили друг друга, распаляясь всё сильнее, но Леголас продолжал смотреть и слушать — так жадно, словно не клялся себе еще совсем недавно, что оставит разврат, в который вверг его отец, и вернется в Имладрисе к благочестивой жизни.