Фандом: Гарри Поттер. Гермиона, беременная и немного сумасшедшая, решает, что для неё война закончена.
30 мин, 32 сек 14113
― Обливиэйт, ― сказал Рабастан. ― Конфундус.
Глаза кошатницы затуманились, она что-то пробормотала и неровной походкой отправилась к калитке.
― Что ей было нужно?
Рудольфус с палочкой наготове тоже стоял в коридоре, и Гермиона зябко повела плечами, сообразив, что пожирательские навыки никуда не деваются.
― Это сквиб, она присматривала за Гарри, когда он здесь жил. Агент Дамблдора.
Братья переглянулись.
― Ну, я думаю, она больше о тебе не вспомнит…
В том, для чего на самом деле приходила миссис Фигг, они не сомневались.
― Хотелось бы знать, почему вы колдуете безо всякой оглядки на Министерство? ― сердито спросила Гермиона, отняв у Рудольфуса чашку с недопитым чаем и садясь поудобнее на кухне.
― Ты хочешь сказать, что в месте, где не зарегистрирован ни один волшебник, не может быть колдовства? ― спросил Рабастан. ― Ну так ответ прост: кто-то очень добрый разрушил артефакты, которые отвечали за эту слежку. Колдуй ― не хочу. Даже если твоя палочка зарегистрирована, никто тебя не найдёт.
― Здорово, ― сказала Гермиона. Разрушать артефакты было нехорошо, но сейчас она только порадовалась, что не нужно больше трястись, наводя чары.
― Магглоотталкивающие заклятия не помешают, ― заметил Рудольфус.
― Согласна, иначе меня тут будут осаждать незамужние соседушки, ― усмехнулась Гермиона, допивая чай. ― Одна, а захапала себе двух красавцев…
Тут же она сообразила, что сказала, и спрятала полыхнувшее лицо, притворяясь, что пьёт чай из пустой чашки.
Вальс звучал на периферии сознания, вовсе не злобный, а медленный и словно подталкивающий к чему-то: раз-два-три, ближе, ещё ближе…
― Сколько можно меня лапать?! ― возмутилась Гермиона, привставая. Спала она по-королевски, на середине большой кровати, её подушка была самой мягкой из трёх, и тепла ей тоже доставалось больше всех, а пару раз за всё это время она даже ухитрилась во сне спихнуть с кровати тощего Рудольфуса.
― Я тебя не лапаю, а грею, ― возразил Рабастан, и не думая убирать руку с её бедра.
― Это называется греть?! ― прошипела заспанная девушка. ― Слушай, дай поспать, ночь уже давно!
― Тихо, Руди разбудишь…
Сердце Гермионы колотилось быстро-быстро, и она даже забыла прикрыть рукой живот. Рудольфус, не просыпаясь, обнял её со спины, ткнулся носом в шею. Зажмурившись, Гермиона облизывала сухие губы. В темноте спальни тонко-тонко звучали хрустальные нотки зарождающегося вальса, которые грозили перерасти в оглушительный вой. «Это гормональный выброс, ― напомнила себе девушка. ― Так написано в книге для беременных»…. Низ живота наливался теплом, и она едва удержалась, чтобы не потрогать себя там. Но воспоминания о пытках в Лестрейндж-Холле уже не казались такими страшными, и когда Гермиона представила себе, как в неё снова входит нечто большое и крепкое, ей пришлось укусить подушку, чтобы не застонать. А от ощущения тёплой ладони на бедре стало совсем худо.
― Ты чего там сопишь?
― Пошёл прочь! Руки убери, я сказала!
― Тихо вы. Люмос. Развоевались, ― щурясь, сказал Рудольфус. Его длинные волосы бронзовой рекой текли по белой подушке в неровном свете огонька на кончике палочки. ― Что, Грейнджер, хреново тебе?
― Хреново… ― пробормотала Гермиона, села и для уверенности прижала к животу свою подушку. ― С установлением матриархата не справляюсь. Всякие тут руки распускают…
― Ага, близко, да не укусишь, вот ты и бесишься, ― рассмеялся Рудольфус, переворачиваясь на спину и глядя куда-то в потолок. ― Только руки мы убирать не будем.
― Сволочи, ― для виду выругалась Гермиона.
― Какие есть, ― буркнул Рабастан. ― Только когда мы просыпаемся тут, в темноте…
― Не надо, Баст!
Но Рабастан закончил:
― … первое, что чувствуем, это тебя: ты лежишь тут, такая тёплая, мягкая, и мы понимаем…
― Баст!
― … где мы на самом деле.
«Дура. Какая же я дура, ― думала Гермиона, раскачиваясь туда-сюда и кусая уголок многострадальной подушки. ― Матриархат тут устроила. А то, что они сами за меня, может быть, цепляются»…. Она не представляла себе, что значит пятнадцать лет провести в холоде и темноте рядом с дементорами, тем более ужасным это казалось.
― Не куксись, ― велел Рабастан, обнимая её и как бы невзначай кладя руку ей на живот. Рудольфус тоже привстал, потянулся к Гермионе:
― Да, а ведь я ещё тоже не трогал… Он, наверное, подрос…
― Она, ― всхлипнула девушка. ― Это девочка. И вообще, я хочу креветок!
― А больше ничего? ― ласково спросил Рудольфус. ― Ага, вот и я о том же. Мне кажется или ты вся горишь и пылаешь?
Гермионе пришла в голову мысль, что делить постель с двумя изголодавшимися мужчинами было не лучшей идеей, но оказалось, что уже поздно.
― И кого ты хочешь первым?
― Как я понимаю, отказаться не могу? ― пискнула Гермиона. У неё отобрали подушку, с двух сторон погладили бока.
― Да ты и не хочешь отказываться, ― заверил Рабастан и укусил её за ухо. ― Мучила нас, теперь расплачивайся… О нет, я не то хотел сказать, ― охнул он, когда увидел в глазах Гермионы настоящий ужас.
Глаза кошатницы затуманились, она что-то пробормотала и неровной походкой отправилась к калитке.
― Что ей было нужно?
Рудольфус с палочкой наготове тоже стоял в коридоре, и Гермиона зябко повела плечами, сообразив, что пожирательские навыки никуда не деваются.
― Это сквиб, она присматривала за Гарри, когда он здесь жил. Агент Дамблдора.
Братья переглянулись.
― Ну, я думаю, она больше о тебе не вспомнит…
В том, для чего на самом деле приходила миссис Фигг, они не сомневались.
― Хотелось бы знать, почему вы колдуете безо всякой оглядки на Министерство? ― сердито спросила Гермиона, отняв у Рудольфуса чашку с недопитым чаем и садясь поудобнее на кухне.
― Ты хочешь сказать, что в месте, где не зарегистрирован ни один волшебник, не может быть колдовства? ― спросил Рабастан. ― Ну так ответ прост: кто-то очень добрый разрушил артефакты, которые отвечали за эту слежку. Колдуй ― не хочу. Даже если твоя палочка зарегистрирована, никто тебя не найдёт.
― Здорово, ― сказала Гермиона. Разрушать артефакты было нехорошо, но сейчас она только порадовалась, что не нужно больше трястись, наводя чары.
― Магглоотталкивающие заклятия не помешают, ― заметил Рудольфус.
― Согласна, иначе меня тут будут осаждать незамужние соседушки, ― усмехнулась Гермиона, допивая чай. ― Одна, а захапала себе двух красавцев…
Тут же она сообразила, что сказала, и спрятала полыхнувшее лицо, притворяясь, что пьёт чай из пустой чашки.
Вальс звучал на периферии сознания, вовсе не злобный, а медленный и словно подталкивающий к чему-то: раз-два-три, ближе, ещё ближе…
― Сколько можно меня лапать?! ― возмутилась Гермиона, привставая. Спала она по-королевски, на середине большой кровати, её подушка была самой мягкой из трёх, и тепла ей тоже доставалось больше всех, а пару раз за всё это время она даже ухитрилась во сне спихнуть с кровати тощего Рудольфуса.
― Я тебя не лапаю, а грею, ― возразил Рабастан, и не думая убирать руку с её бедра.
― Это называется греть?! ― прошипела заспанная девушка. ― Слушай, дай поспать, ночь уже давно!
― Тихо, Руди разбудишь…
Сердце Гермионы колотилось быстро-быстро, и она даже забыла прикрыть рукой живот. Рудольфус, не просыпаясь, обнял её со спины, ткнулся носом в шею. Зажмурившись, Гермиона облизывала сухие губы. В темноте спальни тонко-тонко звучали хрустальные нотки зарождающегося вальса, которые грозили перерасти в оглушительный вой. «Это гормональный выброс, ― напомнила себе девушка. ― Так написано в книге для беременных»…. Низ живота наливался теплом, и она едва удержалась, чтобы не потрогать себя там. Но воспоминания о пытках в Лестрейндж-Холле уже не казались такими страшными, и когда Гермиона представила себе, как в неё снова входит нечто большое и крепкое, ей пришлось укусить подушку, чтобы не застонать. А от ощущения тёплой ладони на бедре стало совсем худо.
― Ты чего там сопишь?
― Пошёл прочь! Руки убери, я сказала!
― Тихо вы. Люмос. Развоевались, ― щурясь, сказал Рудольфус. Его длинные волосы бронзовой рекой текли по белой подушке в неровном свете огонька на кончике палочки. ― Что, Грейнджер, хреново тебе?
― Хреново… ― пробормотала Гермиона, села и для уверенности прижала к животу свою подушку. ― С установлением матриархата не справляюсь. Всякие тут руки распускают…
― Ага, близко, да не укусишь, вот ты и бесишься, ― рассмеялся Рудольфус, переворачиваясь на спину и глядя куда-то в потолок. ― Только руки мы убирать не будем.
― Сволочи, ― для виду выругалась Гермиона.
― Какие есть, ― буркнул Рабастан. ― Только когда мы просыпаемся тут, в темноте…
― Не надо, Баст!
Но Рабастан закончил:
― … первое, что чувствуем, это тебя: ты лежишь тут, такая тёплая, мягкая, и мы понимаем…
― Баст!
― … где мы на самом деле.
«Дура. Какая же я дура, ― думала Гермиона, раскачиваясь туда-сюда и кусая уголок многострадальной подушки. ― Матриархат тут устроила. А то, что они сами за меня, может быть, цепляются»…. Она не представляла себе, что значит пятнадцать лет провести в холоде и темноте рядом с дементорами, тем более ужасным это казалось.
― Не куксись, ― велел Рабастан, обнимая её и как бы невзначай кладя руку ей на живот. Рудольфус тоже привстал, потянулся к Гермионе:
― Да, а ведь я ещё тоже не трогал… Он, наверное, подрос…
― Она, ― всхлипнула девушка. ― Это девочка. И вообще, я хочу креветок!
― А больше ничего? ― ласково спросил Рудольфус. ― Ага, вот и я о том же. Мне кажется или ты вся горишь и пылаешь?
Гермионе пришла в голову мысль, что делить постель с двумя изголодавшимися мужчинами было не лучшей идеей, но оказалось, что уже поздно.
― И кого ты хочешь первым?
― Как я понимаю, отказаться не могу? ― пискнула Гермиона. У неё отобрали подушку, с двух сторон погладили бока.
― Да ты и не хочешь отказываться, ― заверил Рабастан и укусил её за ухо. ― Мучила нас, теперь расплачивайся… О нет, я не то хотел сказать, ― охнул он, когда увидел в глазах Гермионы настоящий ужас.
Страница 6 из 9
