Эта история, как и сотни, если не тысячи других, началась с женщины. Вернее — девушки. Девочки? Да, с девочки в плотно прилегающей к телу черной кофте, в короткой, но пышной черной юбке, в черных чулках в сеточку, в черных берцовых сапожках. Да, это была девочка-гот.
12 мин, 6 сек 13485
Она носила серебряный готический крест, его подарок, на высокой груди, а на пальцах были нанизаны перстни с черепами. Длинные черные волосы, черные тени вокруг глаз и черная как сама ночь помада, оставлявшая такие сладкие следы на его губах и шее.
Сколько раз они, обнявшись, лежали на диване, держа в руках очередную книгу, а во мраке, разгоняемом лишь дрожащим пламенем ароматических свечей, скользили, выстраиваясь в вереницы, шагали, превращаясь один в другой, десятки эзотерических знаков и символов. В этом сладком и уютном мраке под сухой шелест страниц перед их взорами вырастали гравюры с демонами: Бельфегор сменял собой Астарота, Левиафан заменял Бегемота, а козлиные рога Бафомета заслоняли мухи Вельзевула. Жутковатое, но такое желанное для них соседство…
Внешне они были странной, противоречивой парой: она — ночь, он — день. Рыжий, высокий и вихрастый, покрытый крохотными конопушками. Единственное, чем они были похожи — бледной, словно ни разу не видевшей солнца, кожей.
Ее звали Аделаида. Редкое и необычное имя. Но он звал ее Ада. Иногда он нежно шептал ей на ухо: «Ада из ада, Ада из ада…».
А вот его, к огромному сожалению Ады, звали не Вольдемаром или Люцифером, а всего-навсего Костей. Но Ада нашла выход: она попросту никогда не сокращала его имя, она всегда говорила твердо и чуть прохладно: «Константин» — ей нравилось, как это звучит.
Им было хорошо вместе, и порою, в самые радостные моменты, Косте хотелось выкрикнуть, подобно Фаусту: «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!». Но рядом, видимо, не находилось Мефистофеля, чтобы подписать договор.
Но ничто на свете не бывает вечно, кроме смертного сна. Костя ворочался на смятой постели, не в силах уснуть, и повторял слова, начертанные на кольце царя Соломона, повторял, наверное, в тысячный раз: «Все проходит, пройдет и это». Однако оно не желало проходить. Крест, металлически поблескивая, лежал на тумбочке. Его подарок. Его не нужный более подарок.
Он смотрел на крест, сдерживал слезы и снова пытался уснуть. Так же тщетно, как и в прошлый раз. Как он жалел, что в миг счастья рядом не было Мефистофеля…
Но теперь уже слишком поздно. Или нет?
Костя сел на кровати, улыбнувшись через боль. А что, собственно, он теряет? Попытка не пытка, если это не попытка пытки.
Открыв нижний ящик стола, он достал оттуда позабытый на многие годы мелок-сангвину. Небольшой стержень рыже-бурого цвета оставлял на полу след, похожий на застывшую корку крови. Недаром само название «сангвина» происходит от слова«sang» что означает«кровь».
И вот звезда начертана. Костя открыл сервант и достал оттуда ароматические свечи. Одним своим запахом они словно возрождали времена счастья. Пять углов звезды, пять свечей. Вонючий кориандр, сладкий жасмин, нежный иланг-иланг, резкая мелисса… последнее место заняла свеча с ароматом нероли, похожим на апельсин. «Говорят, нероли — это афродизиак!» — вспомнил он слова Ады. И, если судить по ее поведению в тот вечер, когда она принесла свечу, так и есть.
Щелчок зажигалки, взятой в том же серванте, и по комнате поплыли запахи, смешиваясь в единую обонятельную не то симфонию, не то какофонию. Серебряный готический крест занял свое место в центре звезды, но Костя чувствовал, что чего-то не хватает.
С этого момента и начались странности. Внезапно Костя словно понял, что нужно делать. Не в полной мере осознавая, что творит, он вернулся к серванту и достал из него старую, видавшую виды шкатулку. С трудом отодвинув ржавый крючок, запирающий ее, он достал изнутри прадедовский трофей — не то кинжал, не то кортик, снятый предком с тела немецкого офицера.
Костя напрягся и снял с трофея ссохшиеся и огрубевшие за годы ножны, но само оружие, как и прежде, осталось неподвластно времени, оно выглядело только что вышедшим из кузни. С обеих сторон клинка были выгравированы непонятные символы, смысл которых Костя десятки раз пытался разгадать в детстве.
Но это были не буквы немецкого алфавита, не скандинавские руны, не греческие и не финикийские письмена, не египетские иероглифы. Это было что-то древнее и неведомое. Может — клинопись шумеров, а может и вовсе линейное письмо загадочных минойцев.
Прежде туманные и загадочные, сейчас эти символы вдруг обрели смысл, складываясь в слоги, а те, словно бусины, нанизываемые монахом на четки, в свою очередь складывались в слово. В имя.
Губы Кости, словно потеряв волю, прошептали это имя, всплывшее из глубины времен, слог за слогом произнося звуки, которых, казалось, и вовсе не должно быть в человеческой речи. Когда отзвучал последний слог, Костю словно ударило током, и мир вокруг погас.
Очнулся Костя лежащим на полу. С трудом разлепив непослушные веки, он было подумал, что ослеп, но вскоре начал различать контуры предметов. Просто прошло уже много времени, настала ночь.
Приподнявшись на локтях, он собрался встать, но глаза выхватили из темноты чужеродную фигуру: за столом кто-то сидел.
— Кто… кто здесь! — испуганно пискнул Костя, так и не встав с пола.
Сколько раз они, обнявшись, лежали на диване, держа в руках очередную книгу, а во мраке, разгоняемом лишь дрожащим пламенем ароматических свечей, скользили, выстраиваясь в вереницы, шагали, превращаясь один в другой, десятки эзотерических знаков и символов. В этом сладком и уютном мраке под сухой шелест страниц перед их взорами вырастали гравюры с демонами: Бельфегор сменял собой Астарота, Левиафан заменял Бегемота, а козлиные рога Бафомета заслоняли мухи Вельзевула. Жутковатое, но такое желанное для них соседство…
Внешне они были странной, противоречивой парой: она — ночь, он — день. Рыжий, высокий и вихрастый, покрытый крохотными конопушками. Единственное, чем они были похожи — бледной, словно ни разу не видевшей солнца, кожей.
Ее звали Аделаида. Редкое и необычное имя. Но он звал ее Ада. Иногда он нежно шептал ей на ухо: «Ада из ада, Ада из ада…».
А вот его, к огромному сожалению Ады, звали не Вольдемаром или Люцифером, а всего-навсего Костей. Но Ада нашла выход: она попросту никогда не сокращала его имя, она всегда говорила твердо и чуть прохладно: «Константин» — ей нравилось, как это звучит.
Им было хорошо вместе, и порою, в самые радостные моменты, Косте хотелось выкрикнуть, подобно Фаусту: «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!». Но рядом, видимо, не находилось Мефистофеля, чтобы подписать договор.
Но ничто на свете не бывает вечно, кроме смертного сна. Костя ворочался на смятой постели, не в силах уснуть, и повторял слова, начертанные на кольце царя Соломона, повторял, наверное, в тысячный раз: «Все проходит, пройдет и это». Однако оно не желало проходить. Крест, металлически поблескивая, лежал на тумбочке. Его подарок. Его не нужный более подарок.
Он смотрел на крест, сдерживал слезы и снова пытался уснуть. Так же тщетно, как и в прошлый раз. Как он жалел, что в миг счастья рядом не было Мефистофеля…
Но теперь уже слишком поздно. Или нет?
Костя сел на кровати, улыбнувшись через боль. А что, собственно, он теряет? Попытка не пытка, если это не попытка пытки.
Открыв нижний ящик стола, он достал оттуда позабытый на многие годы мелок-сангвину. Небольшой стержень рыже-бурого цвета оставлял на полу след, похожий на застывшую корку крови. Недаром само название «сангвина» происходит от слова«sang» что означает«кровь».
И вот звезда начертана. Костя открыл сервант и достал оттуда ароматические свечи. Одним своим запахом они словно возрождали времена счастья. Пять углов звезды, пять свечей. Вонючий кориандр, сладкий жасмин, нежный иланг-иланг, резкая мелисса… последнее место заняла свеча с ароматом нероли, похожим на апельсин. «Говорят, нероли — это афродизиак!» — вспомнил он слова Ады. И, если судить по ее поведению в тот вечер, когда она принесла свечу, так и есть.
Щелчок зажигалки, взятой в том же серванте, и по комнате поплыли запахи, смешиваясь в единую обонятельную не то симфонию, не то какофонию. Серебряный готический крест занял свое место в центре звезды, но Костя чувствовал, что чего-то не хватает.
С этого момента и начались странности. Внезапно Костя словно понял, что нужно делать. Не в полной мере осознавая, что творит, он вернулся к серванту и достал из него старую, видавшую виды шкатулку. С трудом отодвинув ржавый крючок, запирающий ее, он достал изнутри прадедовский трофей — не то кинжал, не то кортик, снятый предком с тела немецкого офицера.
Костя напрягся и снял с трофея ссохшиеся и огрубевшие за годы ножны, но само оружие, как и прежде, осталось неподвластно времени, оно выглядело только что вышедшим из кузни. С обеих сторон клинка были выгравированы непонятные символы, смысл которых Костя десятки раз пытался разгадать в детстве.
Но это были не буквы немецкого алфавита, не скандинавские руны, не греческие и не финикийские письмена, не египетские иероглифы. Это было что-то древнее и неведомое. Может — клинопись шумеров, а может и вовсе линейное письмо загадочных минойцев.
Прежде туманные и загадочные, сейчас эти символы вдруг обрели смысл, складываясь в слоги, а те, словно бусины, нанизываемые монахом на четки, в свою очередь складывались в слово. В имя.
Губы Кости, словно потеряв волю, прошептали это имя, всплывшее из глубины времен, слог за слогом произнося звуки, которых, казалось, и вовсе не должно быть в человеческой речи. Когда отзвучал последний слог, Костю словно ударило током, и мир вокруг погас.
Очнулся Костя лежащим на полу. С трудом разлепив непослушные веки, он было подумал, что ослеп, но вскоре начал различать контуры предметов. Просто прошло уже много времени, настала ночь.
Приподнявшись на локтях, он собрался встать, но глаза выхватили из темноты чужеродную фигуру: за столом кто-то сидел.
— Кто… кто здесь! — испуганно пискнул Костя, так и не встав с пола.
Страница 1 из 4
