Когда в городе еще не завыли сирены, я уже всё знал. Знал, потому что много таких «потому что» было вокруг меня. Прикосновение холодного ветра к открытой шее, будто кто-то мертвый тронул её ледяными пальцами. Скрип трамвайных колёс на стыке рельсов, крик вороны в темнеющем небе. Пульс горящих окон: затухающий, рваный.
8 мин, 35 сек 4808
— Никогда тебя не любил. Надо было тебя еще тогда, в Крыму утопить. Подумали бы, что несчастный случай.
— Сволочь! — она ударила его по щеке. Перехватив руку, он резко выкрутил её. Когда жена завизжала и согнулась от боли, погнал её к открытому балкону, сильнее выгибая локоть.
— Не надо! — она попыталась уцепиться длинными ногтями за дверной косяк. Ноготь сломался и остался торчать в щели.
Он выбросил её с балкона, сам еле удержавшись у перил. Посмотрел, как тело шлепнулось на асфальт — звука было не слышно, все перекрывали сирены.
Закурил. Десять лет уже не чувствовал вкуса сигаретного дыма, потому что так хотела жена. Выдохнул, затянулся глубже.
8 минут
Люди бежали по улице — в разные стороны, кто куда. Натыкались друг на друга, падали, кричали и ругались. Один только нищий смирно сидел у забора, кутаясь в драный плащ. Шапку, в которой бренчала какая-то мелочь, давно запинали на другую сторону тротуара, но он за ней не торопился. Замер, вздрагивая, опустил нечёсаную голову.
— На тебе, — кто-то бросил на колени нищему пистолет с оттянутым назад затвором, — я сегодня добрый. Один патрон там еще остался вроде. Сам разберёшься.
Нищий не поднял голову, исподлобья проводил глазами ноги в черных джинсах, мазок пыли на штанине. Смахнул пистолет на асфальт, завыл тихо, раскачиваясь из стороны в сторону. Рядом, осторожно косясь блестящим взглядом, опустился голубь, клюнул какую-то крошку.
7 минут
В кинотеатре кого-то убивали, толпа пинала ворочающееся под ногами тело, возившее по полу разбитым лицом.
— Не смотри, — он ласково взял её за подбородок, повернул к себе, поцеловал в губы.
— Я и не смотрю, — она храбро пожала плечами, хотя видно было, что напугана.
— Я тебя не брошу, — сказал он тихо.
— Что? — девушка не услышала, заткнула уши, громко закричала:
— Как эти сирены надоели! Я тебя совсем не слышу!
— И не слушай! — крикнул он в ответ.
— Я тебя все равно не отпущу!
— Правда?
— Конечно!
Несколькими секундами позже их застрелил заросший грязной щетиной нищий, у которого откуда-то оказался пистолет. В обойме было всего два патрона, и нищему не хватило, чтобы застрелиться самому.
— Твари! Чтоб вы сдохли! — он кричал ещё долго, но его никто не слушал, только двое парней в пустом трамвае рядом руками ели торт.
6 минут
— Ты так быстро всё сделала, — сказал он, — спасибо, Маша… И сирен этих почти не слышно.
— Молчи, — строго приказала человеку в кровати высокая женщина, — тебе говорить нельзя.
— Теперь-то уж что толку? — хрипло засмеялся-закашлял он.
— Чудная ты, Маша. Так и будем врачей слушаться?
Она заботливо подоткнула ему одеяло, сама села рядом, глядя на острый профиль в полумраке комнаты.
— Маша, — он слова зашевелился, поднял голову, — почитай что-нибудь?
— Хочешь Бродского? — спросила она, не шевелясь.
— Очень.
Ей не нужно было тянуться за книгой и включать свет. Еле шевеля губами, почти беззвучно, она начала:
— Я не то, что схожу с ума, но устал за лето.
За рубашкой в комод полезешь, и день потерян.
Поскорей бы, что ли, пришла зима и занесла все это — Города, человеков, но для начала зелень…
5 минут
— Мама, нам долго здесь сидеть? — спросил из глубины молчаливо дышащего вагона детский голос.
— Тихо. Сколько скажут, столько и будем сидеть, — шикнула женщина. И снова все затихли, только дышала толпа — как один смертельно раненый человек.
— Выйдем на перрон? — спросил машинист своего сменщика.
— Зачем? В кабине хоть не тесно. А там сейчас сплошная истерика, особенно когда эскалаторы отключили.
Машинист прислушался.
— Вроде тихо, — он пожал плечами.
— Это пока. Ты погоди еще немного.
— Да скоро будет уже всё равно, сам знаешь. Мы же на кольцевой. Здесь всё завалит.
— Это точно.
Не сговариваясь, оба закурили.
— Прямо пилотом себя чувствую, — сказал сменщик.
— Как будто самолёт падает, и уже чуть-чуть осталось. Только на покурить.
— Самолёт, метро — то же самое, только без крыльев, — попытался пошутить машинист.
Оба невесело посмеялись. Потом сменщик щёлкнул тумблером, и фары поезда погасли.
4 минуты
За углом кто-то играл на гитаре, нестройный хор старательно вытягивал слова песни. Саша поднялся по тёмной лестнице на верхний этаж дома. Сначала ему показалось, что на лестничной площадке никого нет, но потом он услышал тихий плач у двери, обитой красным дерматином.
— Ну? Чего ревёшь? — Саша присел на корточки перед маленькой девочкой в красном комбинезоне.
— Страшно… — сказала она, поглядев на него серыми глазами.
— Мне мама дверь не открывает. Они с папой ругались сильно, а потом замолчали, я через дверь слышала.
— Замолчали — это плохо, — серьёзно сказал Саша.
— Слушай, хочешь на крышу? Сверху все видно далеко-далеко.
— На крышу нельзя, — девочка помотала головой, пряча зареванное лицо в ладошки. Саша аккуратно отвёл ладошки от лица, подмигнул серым глазом.
— Сегодня можно. Я же не чужой дядька, а твой сосед снизу. Вот честно-честно. Пойдём, сама посмотришь.
Грохоча листами железа, они взобрались на самый верх крыши. Саша крепко держал девочку за руку.
— Сволочь! — она ударила его по щеке. Перехватив руку, он резко выкрутил её. Когда жена завизжала и согнулась от боли, погнал её к открытому балкону, сильнее выгибая локоть.
— Не надо! — она попыталась уцепиться длинными ногтями за дверной косяк. Ноготь сломался и остался торчать в щели.
Он выбросил её с балкона, сам еле удержавшись у перил. Посмотрел, как тело шлепнулось на асфальт — звука было не слышно, все перекрывали сирены.
Закурил. Десять лет уже не чувствовал вкуса сигаретного дыма, потому что так хотела жена. Выдохнул, затянулся глубже.
8 минут
Люди бежали по улице — в разные стороны, кто куда. Натыкались друг на друга, падали, кричали и ругались. Один только нищий смирно сидел у забора, кутаясь в драный плащ. Шапку, в которой бренчала какая-то мелочь, давно запинали на другую сторону тротуара, но он за ней не торопился. Замер, вздрагивая, опустил нечёсаную голову.
— На тебе, — кто-то бросил на колени нищему пистолет с оттянутым назад затвором, — я сегодня добрый. Один патрон там еще остался вроде. Сам разберёшься.
Нищий не поднял голову, исподлобья проводил глазами ноги в черных джинсах, мазок пыли на штанине. Смахнул пистолет на асфальт, завыл тихо, раскачиваясь из стороны в сторону. Рядом, осторожно косясь блестящим взглядом, опустился голубь, клюнул какую-то крошку.
7 минут
В кинотеатре кого-то убивали, толпа пинала ворочающееся под ногами тело, возившее по полу разбитым лицом.
— Не смотри, — он ласково взял её за подбородок, повернул к себе, поцеловал в губы.
— Я и не смотрю, — она храбро пожала плечами, хотя видно было, что напугана.
— Я тебя не брошу, — сказал он тихо.
— Что? — девушка не услышала, заткнула уши, громко закричала:
— Как эти сирены надоели! Я тебя совсем не слышу!
— И не слушай! — крикнул он в ответ.
— Я тебя все равно не отпущу!
— Правда?
— Конечно!
Несколькими секундами позже их застрелил заросший грязной щетиной нищий, у которого откуда-то оказался пистолет. В обойме было всего два патрона, и нищему не хватило, чтобы застрелиться самому.
— Твари! Чтоб вы сдохли! — он кричал ещё долго, но его никто не слушал, только двое парней в пустом трамвае рядом руками ели торт.
6 минут
— Ты так быстро всё сделала, — сказал он, — спасибо, Маша… И сирен этих почти не слышно.
— Молчи, — строго приказала человеку в кровати высокая женщина, — тебе говорить нельзя.
— Теперь-то уж что толку? — хрипло засмеялся-закашлял он.
— Чудная ты, Маша. Так и будем врачей слушаться?
Она заботливо подоткнула ему одеяло, сама села рядом, глядя на острый профиль в полумраке комнаты.
— Маша, — он слова зашевелился, поднял голову, — почитай что-нибудь?
— Хочешь Бродского? — спросила она, не шевелясь.
— Очень.
Ей не нужно было тянуться за книгой и включать свет. Еле шевеля губами, почти беззвучно, она начала:
— Я не то, что схожу с ума, но устал за лето.
За рубашкой в комод полезешь, и день потерян.
Поскорей бы, что ли, пришла зима и занесла все это — Города, человеков, но для начала зелень…
5 минут
— Мама, нам долго здесь сидеть? — спросил из глубины молчаливо дышащего вагона детский голос.
— Тихо. Сколько скажут, столько и будем сидеть, — шикнула женщина. И снова все затихли, только дышала толпа — как один смертельно раненый человек.
— Выйдем на перрон? — спросил машинист своего сменщика.
— Зачем? В кабине хоть не тесно. А там сейчас сплошная истерика, особенно когда эскалаторы отключили.
Машинист прислушался.
— Вроде тихо, — он пожал плечами.
— Это пока. Ты погоди еще немного.
— Да скоро будет уже всё равно, сам знаешь. Мы же на кольцевой. Здесь всё завалит.
— Это точно.
Не сговариваясь, оба закурили.
— Прямо пилотом себя чувствую, — сказал сменщик.
— Как будто самолёт падает, и уже чуть-чуть осталось. Только на покурить.
— Самолёт, метро — то же самое, только без крыльев, — попытался пошутить машинист.
Оба невесело посмеялись. Потом сменщик щёлкнул тумблером, и фары поезда погасли.
4 минуты
За углом кто-то играл на гитаре, нестройный хор старательно вытягивал слова песни. Саша поднялся по тёмной лестнице на верхний этаж дома. Сначала ему показалось, что на лестничной площадке никого нет, но потом он услышал тихий плач у двери, обитой красным дерматином.
— Ну? Чего ревёшь? — Саша присел на корточки перед маленькой девочкой в красном комбинезоне.
— Страшно… — сказала она, поглядев на него серыми глазами.
— Мне мама дверь не открывает. Они с папой ругались сильно, а потом замолчали, я через дверь слышала.
— Замолчали — это плохо, — серьёзно сказал Саша.
— Слушай, хочешь на крышу? Сверху все видно далеко-далеко.
— На крышу нельзя, — девочка помотала головой, пряча зареванное лицо в ладошки. Саша аккуратно отвёл ладошки от лица, подмигнул серым глазом.
— Сегодня можно. Я же не чужой дядька, а твой сосед снизу. Вот честно-честно. Пойдём, сама посмотришь.
Грохоча листами железа, они взобрались на самый верх крыши. Саша крепко держал девочку за руку.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 2 из 3
