Ведьма Гморк

Точно одержимая. Слова говорит, а смысла в речах нет. По-хорошему, сейчас нужно развернуться и уйти, не разговаривать же с больной душой. Но, может, удастся сбить демонов с толку, если… — Где ты родилась, дщерь?

— Тут, на севере, в лесах. Была одна молодая ведьма, которую обидели здешние увальни, и с тех пор она тронулась рассудком. Рисовала везде страшных зверей, которые бы ей служили и отомстили бы за нее.

— Так ты ее ребенок?

— Можно и так сказать, — осклабилась ведьма.

— Она той зимой много зверей понавыдумывала, но мой облик ей особенно полюбился, и она наколдовала меня.

— Значит, ты страшный зверь?

Она снова повела головой — видно, в колодках ей тяжело приходилось.

— Не знаю. Пока нет. Но в том мире я, видно, буду волком. Жаль, что та, что меня создала, меня уже не увидит… — Как же ты станешь волком, если твое тело сожгут? Даже оборотням нужно тело.

— Старый дурак! — разозлилась баба.

— Твой костер спалит мои кости, но мой дух останется.

— Значит, ты веришь, что переродишься в другом мире, — епископ сам не сознавал, насколько увлекся беседой, какой бы безумной она ни была.

— Но ты сказала, что родилась здесь. Значит, и умереть должна тут?

— Меня породила воля людей, это правда. Но в этом мире нет сил, способных лишить меня жизни.

— Почему?

— Вы не убиваете кошмары. Вы можете только прогнать их.

После этих слов что-то холодное, мокрое и неприятное зашевелилось у него в животе, и он обтер вспотевший лоб рукавом. Страх объял его в один миг, страх неожиданный и сильный, но любопытство, росшее с каждой минутой, пересилило. Да, эта женщина больна духовно и заслуживает своей участи, но ее безумие было… разумно.

— А там, куда ты попадешь? Там ты можешь умереть?

— Нет. Там — тем более нет.

— Почему?

— Потому что там кошмары реальны.

— Значит, ты не можешь умереть вовсе?

Волчьи желтые глаза смотрели тяжело из-под густых грязных бровей. Они смотрели на священника, и что-то знакомое было в их глубине, что-то, чего не должно было быть… — Бессмертия не существует, — голос ее застрял где-то в горле, рыча и воркуя.

— Всему, у чего есть начало, приходит и конец.

— Она облизнулась.

Теперь он понял, что было в ее глазах: голод. Она смотрела на него как на кусок мяса, желая вонзить свои зубы, оторвать кусок, добраться до внутренностей. Он попятился в страхе, несмотря на то, что знал: цепи держат ее крепко.

Она даже не усмехнулась. Только облизнулась еще раз.

— Посмотри на себя, старый дурак. Посмотри на таких, как ты. Вы убиваете, поджигаете, отравляете самих себя. И так будет всегда, поэтому появляются такие, как я.

— После того, что ты сказала, я уже не сомневаюсь, что тебя надо сжечь, — он сделал вид, что покровительствует, но голос его был неуверенным.

— Я помолюсь о твоей душе… Снова тот же омерзительный смех, который оборвался так же внезапно.

— Вы, люди, любите свои творения, а самих себя — нет. Вы отворачиваетесь от собственного уродства. Но чем сильнее вы стараетесь от нас избавиться, тем сильнее становимся мы, чем быстрее вы бежите, тем быстрее попадаете к нам в пасть. Чернота гложет твою душу, старый дурак, я вижу теперь ее, еще чуть-чуть — и ты сорвешься в пропасть. И там, на дне, тебя буду ждать я.

Тут он уже не выдержал и застучал в дверь, не помня себя от страха и омерзения. Стражник отпер засов, тяжело скрипнули петли, и он, шепча молитву Деве Марии, покинул камеру.

Епископ был очень доволен собой. Он показал еретичке костер, на котором ее будут жарить, и она наконец убоялась гнева Божьего и подписала документ, покаялась во всем. Вот ведь праздник-то, Господи. Он прижал к сердцу пергамент с красной печатью, на которой был оттиснут его герб.

Бывшую еретичку вели обратно в камеру, а завтра ее постригут, и забудут на веки вечные. Епископ смотрел на ее русую голову, куда прилипла тюремная солома, и радовался, как дитя.

Вдруг девушка покачнулась, прижала руки к лицу и остановилась. Потом упала на колени — но не так, как при молитве, а так, как падают обессиленные. Она зажимала нос рукой, а из него, прости Господи, хлестала кровища. Епископ поморщился, но дал знак стражам остановиться. Пьер, добрая душа, зашептал молитву святой Маргарите.

Крови вышло порядочно — и откуда столько взялось, ведь два года почти на посте и молитве? Постояв еще на коленях и отдышавшись, девушка обтерлась юбкой и пошла дальше под грубые окрики стражи. Епископ со свитой двинулся следом.

Он брезгливо поддернул мантию, когда они проходили мимо кровавой лужи, но Пьер вдруг замер и потянулся туда.

— Ваше Преосвященство! Чудо какое-то… — Чего тебе? — недовольно спросил священник.

— Крови не видел никогда? Дурные соки из нее выходят, вот и… Тут он замер, пораженный. Потому что кровавая лужа вовсе не была лужей. Она имела форму креста, да такую четкую, что совпадением это быть не могло.

— Крест, ваше Преосвященство! Она святая!