Из отчета следователя по особым делам Т.
18 мин, 17 сек 16814
— Зачем? Вы что же, думаете, я прячу… улики, — выделяет термин издевательским тоном, — в кровати моей дочери?
Не вы, отвечаю мысленно. И прохожу в детскую.
Дочь Андреаса похожа на него, темные глаза и ямочки на щеках, когда улыбается. Впрочем, самого Андреаса улыбающимся я видел исключительно на фотографии.
При моем появлении она тут же бросает какую-то игрушку, подбегает ко мне.
— Дядя полицейский, а когда папа вернется?
— Скоро, — глажу ее по голове. Игрушка… чем она играла?
Почему-то меня знобит, а мягкие волосы девочки царапают ладонь, вроде… ну, струн контрабаса.
— Скоро вернется, — повторяю я, нагибаясь за странным предметом.
«Вы узнаете».
Это музыкальная шкатулка — тяжелый куб черного дерева, дорогая антикварная вещь. Я видел подобные в магазинах: наверняка, играет незатейливую мелодию, но за уникальную работу достойна немалой цены. Ле Маршан, имя мастера, если верить Андреасу — нет причин _не_ верить.
Золотые узоры и впрямь образуют рисунок сродни головоломке, так и манит сложить правильную вариацию.
«Я люблю паззлы».
А я — нет, я привык распутывать реальные загадки, а не тратить время на чепуху в музыкальных шкатулках.
— Можно я заберу это?
Девочка хмурится. Расставаться с игрушкой неохота, она надувает губки:
— Дядя полицейский, это _моя_ шкатулка. Я нашла ее.
— Когда? — становлюсь на колени, чтобы наши глаза были на одном уровне. Отпустить шкатулку трудно, будто куб с темно-золотистой старинной инкрустацией прилип к пальцам. — Когда ты нашла ее?
— Ну… когда мы с мамой приехали, — не сразу отвечает девочка, но ответа и не требовалось. Я знал его.
— Послушай, — достал из кармана пятьдесят евро. — Давай я дам тебе карманные деньги — на мороженое, или там новую куклу себе купишь, а ты мне — шкатулку.
— Неа.
— На время. Я поиграю и отдам.
— Неа! — того гляди разревется и позовет маму. А вот это лишнее. Приходится применить нечестный прием:
— Папа просил принести ему эту шкатулку, — на долю секунды мне чудится, что твердое дерево размякает и обвивает запястье, словно скользкая теплая ядовитая змея, заползает под рукав, устраивается на плече, на груди…
Меня знобит, но я сдерживаюсь. Я обещал. Я _узнал_ ее.
… Через полчаса я уже был в больнице и добился того, чтобы меня повторно пустили к Андреасу.
И вовсе он не спал, как твердила мне медсестра с лицом Каменного Гостя и безвкусно обесцвеченными кудрями; сидел в почти той же позе, только забинтованные от кончиков пальцев по локоть руки лежали на одеяле. Тянется прозрачная трубочка капельницы.
На улице стемнело, но в палате горит свет, пронзительный режущий свет, какой бывает только в больницах. Подозреваю, нескоро Андреас сумеет спать без света.
Мое присутствие он проигнорировал, тогда я вытащил из кармана куртки шкатулку, и вокруг стало заметно темнее, будто черное дерево поглощало — пожирало с жадностью стаи гиен, — всякие лучи.
Андреас поднял голову.
— Спасибо.
По крайней мере, он внятно говорит. Уже прогресс.
— Теперь можешь рассказать, что же все-таки произошло? — наверное, нехорошо с моей стороны так мучить его, но я полицейский, а не священник на исповеди, чтобы дожидаться, когда герр Хиртрайтер соизволит выложить, что же все-таки с ним случилось. Я расследую это дело, оно нравится мне не больше дохлой крысы в супе, но разве у меня есть выбор?
И у него тоже.
— Дай мне шкатулку, Дитрих. И уходи, — сказал он.
Когда я называл свое имя? Не помню.
Света стало еще меньше, свет поменял оттенок на исчерна-золотистый, будто древний клад, и узоры шкатулки отражались в сетчатке Андреаса чересчур… объемно. Меня снова пробил озноб.
— Нет, — я забрал вещицу. Он беспомощно вскинул свои полуотрезанные руки. Я в который раз сравнил его с ребенком. Отняли погремушку, ха. — Не раньше, чем узнаю… все.
Я жесток. Знаю.
Андреас болезненно скривился:
— Никому нельзя _знать_, — прошептал он, и снова тянулся к шкатулке, неуклюже сдергивал локтями одеяло. Он что, собирается ловить меня? Еще раз ха.
— Никому. Нельзя. Знать! — кричит.
— Э-эй, потише, — я оглянулся на закрытую дверь. Совсем забыл, что имею дело с оперным певцом — голос-то у него такой, что слышно на первом этаже.
Андреас остановился посреди палаты, тяжело дышал. Он смотрелся комично в больничной рубашке, с руками мумии, пластиковая трубочка-капельница выскользнула и болталась, разбрызгивая белесое лекарство, я невольно фыркнул.
— Отдай, — прошептал он, золотистые нити скользили по его лицу — он отражал Шкатулку, он был ею, жаждал ее, как вожделеют красивейшую из женщин, и внезапно я осознал, что это искалеченное существо способно убить меня ради антикварной безделушки.
Я подумал о мышах в террариуме, наедине с сотней кобр. Окровавленные мыши защищаются до последнего — и даже нападают.
К горлу подкатил комок.
— Хорошо, — я двинулся к кровати, медленно, нас ведь учили общаться с маньяками и самоубийцами на крыше. — Я положу эту штуку на кровать. Только как ты собираешься… работать с ней?
Не вы, отвечаю мысленно. И прохожу в детскую.
Дочь Андреаса похожа на него, темные глаза и ямочки на щеках, когда улыбается. Впрочем, самого Андреаса улыбающимся я видел исключительно на фотографии.
При моем появлении она тут же бросает какую-то игрушку, подбегает ко мне.
— Дядя полицейский, а когда папа вернется?
— Скоро, — глажу ее по голове. Игрушка… чем она играла?
Почему-то меня знобит, а мягкие волосы девочки царапают ладонь, вроде… ну, струн контрабаса.
— Скоро вернется, — повторяю я, нагибаясь за странным предметом.
«Вы узнаете».
Это музыкальная шкатулка — тяжелый куб черного дерева, дорогая антикварная вещь. Я видел подобные в магазинах: наверняка, играет незатейливую мелодию, но за уникальную работу достойна немалой цены. Ле Маршан, имя мастера, если верить Андреасу — нет причин _не_ верить.
Золотые узоры и впрямь образуют рисунок сродни головоломке, так и манит сложить правильную вариацию.
«Я люблю паззлы».
А я — нет, я привык распутывать реальные загадки, а не тратить время на чепуху в музыкальных шкатулках.
— Можно я заберу это?
Девочка хмурится. Расставаться с игрушкой неохота, она надувает губки:
— Дядя полицейский, это _моя_ шкатулка. Я нашла ее.
— Когда? — становлюсь на колени, чтобы наши глаза были на одном уровне. Отпустить шкатулку трудно, будто куб с темно-золотистой старинной инкрустацией прилип к пальцам. — Когда ты нашла ее?
— Ну… когда мы с мамой приехали, — не сразу отвечает девочка, но ответа и не требовалось. Я знал его.
— Послушай, — достал из кармана пятьдесят евро. — Давай я дам тебе карманные деньги — на мороженое, или там новую куклу себе купишь, а ты мне — шкатулку.
— Неа.
— На время. Я поиграю и отдам.
— Неа! — того гляди разревется и позовет маму. А вот это лишнее. Приходится применить нечестный прием:
— Папа просил принести ему эту шкатулку, — на долю секунды мне чудится, что твердое дерево размякает и обвивает запястье, словно скользкая теплая ядовитая змея, заползает под рукав, устраивается на плече, на груди…
Меня знобит, но я сдерживаюсь. Я обещал. Я _узнал_ ее.
… Через полчаса я уже был в больнице и добился того, чтобы меня повторно пустили к Андреасу.
И вовсе он не спал, как твердила мне медсестра с лицом Каменного Гостя и безвкусно обесцвеченными кудрями; сидел в почти той же позе, только забинтованные от кончиков пальцев по локоть руки лежали на одеяле. Тянется прозрачная трубочка капельницы.
На улице стемнело, но в палате горит свет, пронзительный режущий свет, какой бывает только в больницах. Подозреваю, нескоро Андреас сумеет спать без света.
Мое присутствие он проигнорировал, тогда я вытащил из кармана куртки шкатулку, и вокруг стало заметно темнее, будто черное дерево поглощало — пожирало с жадностью стаи гиен, — всякие лучи.
Андреас поднял голову.
— Спасибо.
По крайней мере, он внятно говорит. Уже прогресс.
— Теперь можешь рассказать, что же все-таки произошло? — наверное, нехорошо с моей стороны так мучить его, но я полицейский, а не священник на исповеди, чтобы дожидаться, когда герр Хиртрайтер соизволит выложить, что же все-таки с ним случилось. Я расследую это дело, оно нравится мне не больше дохлой крысы в супе, но разве у меня есть выбор?
И у него тоже.
— Дай мне шкатулку, Дитрих. И уходи, — сказал он.
Когда я называл свое имя? Не помню.
Света стало еще меньше, свет поменял оттенок на исчерна-золотистый, будто древний клад, и узоры шкатулки отражались в сетчатке Андреаса чересчур… объемно. Меня снова пробил озноб.
— Нет, — я забрал вещицу. Он беспомощно вскинул свои полуотрезанные руки. Я в который раз сравнил его с ребенком. Отняли погремушку, ха. — Не раньше, чем узнаю… все.
Я жесток. Знаю.
Андреас болезненно скривился:
— Никому нельзя _знать_, — прошептал он, и снова тянулся к шкатулке, неуклюже сдергивал локтями одеяло. Он что, собирается ловить меня? Еще раз ха.
— Никому. Нельзя. Знать! — кричит.
— Э-эй, потише, — я оглянулся на закрытую дверь. Совсем забыл, что имею дело с оперным певцом — голос-то у него такой, что слышно на первом этаже.
Андреас остановился посреди палаты, тяжело дышал. Он смотрелся комично в больничной рубашке, с руками мумии, пластиковая трубочка-капельница выскользнула и болталась, разбрызгивая белесое лекарство, я невольно фыркнул.
— Отдай, — прошептал он, золотистые нити скользили по его лицу — он отражал Шкатулку, он был ею, жаждал ее, как вожделеют красивейшую из женщин, и внезапно я осознал, что это искалеченное существо способно убить меня ради антикварной безделушки.
Я подумал о мышах в террариуме, наедине с сотней кобр. Окровавленные мыши защищаются до последнего — и даже нападают.
К горлу подкатил комок.
— Хорошо, — я двинулся к кровати, медленно, нас ведь учили общаться с маньяками и самоубийцами на крыше. — Я положу эту штуку на кровать. Только как ты собираешься… работать с ней?
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 3 из 6
