Память в бутылках

Между третьей и семнадцатой улицей, в сером переулке, похожем на окурок в луже, окурок, выброшенный архитектором города, ненужный, и грязноватый; жил человек по имени Саймон Томпсон, который не был человеком.

Саймон был ищейкой.

Еще, конечно, он был клерком и прилежно трудился в офисе с восьми утра до шести вечера, ни единое создание тысячи миров — из тех, кто обладает разумом или полагает, что обладает, не сумело бы определить сущность работы Саймона. Перекладывание бумажек? Сортировка отбросов целлюлозной промышленности?

Саймон никогда не интересовался.

На самом-то деле он был… да, ищейкой, хотя самому ему не слишком нравилось это слово, но истинного не помнил, как имени.

Поэтому — искал.

Среди девушек и юношей — искал ответ на вопрос, и в густых комьях плоти, в телах таились искорки понимания, но ни разу Саймон не вдохнул до конца.

Он спал не более пары часов в сутки. Он бродил по улицам, по третьей и семнадцатой, а еще по сорок седьмой и шестой, иногда заглядывал на площади, полные мутированного света, тусклого лягушачьего света фонарей, или слишком яркого — рекламы; Саймон кутался в плащ-дождевик, вдыхал аромат камня, влаги в венах и на крышах, аромат кошек и алкоголя, парфюма, денег и гильотин.

Он выбирал.

Так коллекционер вин выбирает бутылку. Что сегодня к ужину? «Lafite» или«Branne Mouton»? Или дешевый сидр из разбухшей, словно живот у беременной, дубовой бочки?

Саймон бредет сквозь толпу, пронизывается — как игла с длинной нитью через легкую ткань, нитью коснется того, кого пожелает открыть сегодня, и выбранному не уйти.

— Ты, — говорит он. Например, проститутке с размалеванным кукольным лицом, алые губы напоминают свежую вырезку, космы-парик — плесень на кафеле в ванной; Саймон изучает ее подергивая кадыком и теребя пуговицы брезентового плаща, а потом повторяет увереннее, — Ты.

У проститутки короткая юбка и белые ноги в росчерках колготок-сеточек. От нее пахнет собачьей шерстью якобы «беличьей» шубки и дешевыми духами. Каблуки цокают следом за Саймоном, табачный дым складывается в цену, называемую«за ночь», Саймон не спорит.

За поиски надо платить.

Проститутка морщится, входя в квартиру Саймона.

— Темно. И воняет трупярней, — она хохочет надсадно, гортанный клекот дикой утки; Саймон хрустит костяшками пальцев и вешает плащ на крючок. Пытается помочь раздеться и даме, но «дама» посылает его нахер.

— Деньги вперед, парниша.

Саймон честно выкладывает смятые купюры. Проститутка забирает их цепким жестом. Мышиным, думает Саймон, мыши цепки… особенно когда тщатся вырвать сыр из мышеловки.

Включает свет, и проститутка брезгливо морщится, Саймон отлично знает, почему. Дело даже не в косматой бахроме ободранных обоев, инопланетных карт ржавчины на трубах и промозглом холоде, а в атмосфере.

— Это поиск, — говорит Саймон. Женщина оборачивается к нему, и хочет закричать: в руках Саймона нож, один из материальных символов запаха… и атмосферы, но он привык опережать.

Открыть человеческое тело куда легче, чем бутылку с шампанским. Сходство велико. Саймон слизывает кровавую пену, что выбилась из горла, когда лезвие пронизало легкие, пена комьями стекает с губ, он пытается перехватить ее… и вспомнить, назвать имя, он бьет ножом мягкое пластично-кукольное тело, когда попадает в артерии — вздымаются фонтанчики. Тело подергивается — внутренние механизмы, сплетения нервов, еще не загустели, и реагируют как живые. Слипшийся парик Саймон отшвыривает пинком, точно блохастую кошку.

Он вспарывает дрябловатый живот, с методичностью грузчика выгружает оттуда внутренности. Отделяет органы от сосудов-стебельков, и женщина становится пустой, как бутылка вина наутро после вечеринки.

— Не то, — хрипло шепчет Саймон, — Опять не то.

Впрочем, потроха съедобны, а оболочку можно искупать в формалине — ванная удивительно полезное изобретение — и оставить. Как всех прочих.

Наверное, глупо хранить пустые бутылки — обманчивые бутылки, Саймон ожидал джина, а получал каждый раз дешевый сидр; и все повторялось. Глупо хранить бутылки. Но каждый (не)человек имеет право на слабости.

Мальчиков нить выбирала чаще.

Рослых угрюмых парней, запахнутых в дутые куртки и наушники плейера — парни курили крепкие сигареты, и внутреннее вино их тоже пахло табаком; Саймон морщился, разделывая костлявые, тяжелые за счет крупных костей и туго прилаженных мышц, тела. С боку на бок перекатывались вялые пенисы, иногда Саймон со свистом втягивал нежную кожу в рот, и прикусывал крайнюю плоть. Изысканное блюдо. И все-таки — не то.

Очередная пустота.