Странствуя между мирами, я храню в себе память о каждом моём воплощении. И в назначенный час я узнаю тебя по первому прикосновению.
14 мин, 4 сек 17950
Невысокие хрупкие мальчики — из тех, кого не отличить от девочки, пока не разденешь догола; к тому же они длинноволосы. Саймон подолгу засматривался на таких, и всегда выбирал. Обматывал нитью, точно паутиной, и крохотные слюдяные крылья мальчиков-девочек, мальчиков-стрекоз, звонко подрагивали в полумраке. Они кричали. Они всегда кричат, и Саймону приходилось сначала вырезать язык и голосовые связки. Он не любил это. И назначал награду самому себе — вталкивать полувозбужденный член в кровоточащий изорванный рот. Иногда удовольствие портилось: мальчики-стрекозы несдержанны. Их тошнило кровью и желчью, а порой пытались прикусить Саймона. Тогда он выбивал зубы молотком. Или отрезал голову.
На память о мальчиках-стрекозах он оставлял длинные волосы, кольца-пирсинг и сморщенные, как китайские грибы, пенисы.
Мальчики-стрекозы — красивая упаковка, блеск этикетки и… и тот же тухлый сидр внутри.
Как жаль.
Однажды Саймон понял, что места не хватает, воспоминания забили обе комнаты маленькой квартиры, с потолка связкой колбас свешивались чьи-то кишки, а окровавленные и гниющие от крови и паразитов волосы смешались в единый колючий поток, во всех тарелках — пальцы, в стаканах — глаза, шкурки на стенах и чей-то мозг в ванной.
Воспоминания переполняли его обитель, словно галлюцинации — разум безумца.
Саймон понял, что должен завершить поиски в ближайшее время, и более не размениваться на дешевый сидр.
Нужная бутылка — одна.
Бутылка, в которой будет джин или послание от терпящего кораблекрушение — или карта сокровищ на желтом заскорузлом пергаменте, пергамент немного изъеден временем, но стекло — хорошая оболочка и хранит от воды, времени, тлена и насекомых. Нужно только найти. В океане улиц, лиц, фонарей, машин, кошек, ботинок — выловить драгоценный резервуар.
Иногда Саймону страшно: а что, если так и не найдет? Он скрючивается на грязном и всегда влажноватом полу, обнимая отрезанную голову с взъерошенными белыми волосами, этот мальчик-альбинос был красив, как ангел с полотен Возрождения, и Саймон не осмелился портить красоту; обнимает и молится, целуя подгнившие губы: найти, я хочу найти.
Понять.
Надежда капает сукровицей с ароматом кладбища.
Саймон ловит капли ртом.
Надеется.
Джереми исполнилось восемнадцать ровно в полночь, и, не дожидаясь рассвета, он ушел из дому. Он сбегал от родителей каждый сезон, и бонусом в межсезонье, каждый раз полиция возвращала его, родители били, ругали, запирали в комнате-чулане, пропахшем сыростью и грибными спорами. Иногда Джереми сидел в чулане неделями. Выпускали только справить нужду, и то не каждый раз, порой приходилось помечать углы, отчего к запаху сырости добавлялся резкий запах мочи.
«Это научит тебя», говорил отец Джереми, повторял фразу и во время порки — порки дорогим кожаным ремнем с посеребренной пряжкой; каждый раз Джереми размышлял, что сломается раньше — его позвоночник или пряжка? Пока выдерживало и то, и другое. Но он размышлял, оценивал шансы и делал ставки — иначе сошел бы с ума от боли. Отец не жалел его.
«Это научит тебя», повторял он. После экзекуции — отшвыривал, зачастую в лужу блевотины и пены, сорвавшейся с губ во время порки.
Джереми всегда падал неловко — на больную спину и задницу, коротко взвывал, орать сил не было; моргал длинными белесоватыми ресницами, приглаживал взлохмаченные волосы — темно-платиновые когда чистые, грязные они становились мышиными. На ладони оставались сальные следы. Джереми хотелось оставить отпечаток на серебряной пряжке.
Отомстить, вероятно.
Он так и не выполнил задуманного. В восемнадцать лет ушел из дому, предварительно трижды плюнув на порог, и хрипло рассмеялся, мешая имя отца с ругательствами и проклятиями.
Джереми был свободен.
Отсутствие денег, жилья — не важно. Он размышлял, стоит ли пойти мойщиком посуды или сразу на панель — приходилось во время побегов подрабатывать задницей, и у Джереми получалось неплохо, ему действительно нравилось, когда в него входили сзади, если только клиент был чуть посимпатичнее бульдога или орангутанга.
Моральные принципы? Чушь. Джереми решил, что принципы остались серебром на пряжке… и кровью на ней же.
Выбор в пользу второго сделан куда быстрее, чем Джереми потерял из виду родные улицы.
Панель так панель. Джереми фантазировал о том, как переоденется в обтягивающие виниловые шорты и топик, сбреет брови и накрасит губы. И однажды отец увидит его — но ничего (ты слышишь, гребаный ублюдок))) ничего не сумеет сделать. Джереми вне его власти. Совершеннолетний.
Отец с его Библией, правилами и брызжущей желчью ненавистью к «содомитам» будет осмеян. Осмеян полуобнаженным сыном-блудником.
Картинка откликнулась возбуждением. Джереми пришлось остановиться, снять штаны и сбросить белесые капли на тротуар. Ночью его никто не видел — а если и видели, Джереми мало волновался.
Он повторил бы на бис — специально для обывателей с кастрюлями вместо черепов, с телами-жирными колбасами и йогуртом вместо мозгов.
Все для вас.
Все для вас, леди и джентльмены, смеялся Джереми.
На память о мальчиках-стрекозах он оставлял длинные волосы, кольца-пирсинг и сморщенные, как китайские грибы, пенисы.
Мальчики-стрекозы — красивая упаковка, блеск этикетки и… и тот же тухлый сидр внутри.
Как жаль.
Однажды Саймон понял, что места не хватает, воспоминания забили обе комнаты маленькой квартиры, с потолка связкой колбас свешивались чьи-то кишки, а окровавленные и гниющие от крови и паразитов волосы смешались в единый колючий поток, во всех тарелках — пальцы, в стаканах — глаза, шкурки на стенах и чей-то мозг в ванной.
Воспоминания переполняли его обитель, словно галлюцинации — разум безумца.
Саймон понял, что должен завершить поиски в ближайшее время, и более не размениваться на дешевый сидр.
Нужная бутылка — одна.
Бутылка, в которой будет джин или послание от терпящего кораблекрушение — или карта сокровищ на желтом заскорузлом пергаменте, пергамент немного изъеден временем, но стекло — хорошая оболочка и хранит от воды, времени, тлена и насекомых. Нужно только найти. В океане улиц, лиц, фонарей, машин, кошек, ботинок — выловить драгоценный резервуар.
Иногда Саймону страшно: а что, если так и не найдет? Он скрючивается на грязном и всегда влажноватом полу, обнимая отрезанную голову с взъерошенными белыми волосами, этот мальчик-альбинос был красив, как ангел с полотен Возрождения, и Саймон не осмелился портить красоту; обнимает и молится, целуя подгнившие губы: найти, я хочу найти.
Понять.
Надежда капает сукровицей с ароматом кладбища.
Саймон ловит капли ртом.
Надеется.
Джереми исполнилось восемнадцать ровно в полночь, и, не дожидаясь рассвета, он ушел из дому. Он сбегал от родителей каждый сезон, и бонусом в межсезонье, каждый раз полиция возвращала его, родители били, ругали, запирали в комнате-чулане, пропахшем сыростью и грибными спорами. Иногда Джереми сидел в чулане неделями. Выпускали только справить нужду, и то не каждый раз, порой приходилось помечать углы, отчего к запаху сырости добавлялся резкий запах мочи.
«Это научит тебя», говорил отец Джереми, повторял фразу и во время порки — порки дорогим кожаным ремнем с посеребренной пряжкой; каждый раз Джереми размышлял, что сломается раньше — его позвоночник или пряжка? Пока выдерживало и то, и другое. Но он размышлял, оценивал шансы и делал ставки — иначе сошел бы с ума от боли. Отец не жалел его.
«Это научит тебя», повторял он. После экзекуции — отшвыривал, зачастую в лужу блевотины и пены, сорвавшейся с губ во время порки.
Джереми всегда падал неловко — на больную спину и задницу, коротко взвывал, орать сил не было; моргал длинными белесоватыми ресницами, приглаживал взлохмаченные волосы — темно-платиновые когда чистые, грязные они становились мышиными. На ладони оставались сальные следы. Джереми хотелось оставить отпечаток на серебряной пряжке.
Отомстить, вероятно.
Он так и не выполнил задуманного. В восемнадцать лет ушел из дому, предварительно трижды плюнув на порог, и хрипло рассмеялся, мешая имя отца с ругательствами и проклятиями.
Джереми был свободен.
Отсутствие денег, жилья — не важно. Он размышлял, стоит ли пойти мойщиком посуды или сразу на панель — приходилось во время побегов подрабатывать задницей, и у Джереми получалось неплохо, ему действительно нравилось, когда в него входили сзади, если только клиент был чуть посимпатичнее бульдога или орангутанга.
Моральные принципы? Чушь. Джереми решил, что принципы остались серебром на пряжке… и кровью на ней же.
Выбор в пользу второго сделан куда быстрее, чем Джереми потерял из виду родные улицы.
Панель так панель. Джереми фантазировал о том, как переоденется в обтягивающие виниловые шорты и топик, сбреет брови и накрасит губы. И однажды отец увидит его — но ничего (ты слышишь, гребаный ублюдок))) ничего не сумеет сделать. Джереми вне его власти. Совершеннолетний.
Отец с его Библией, правилами и брызжущей желчью ненавистью к «содомитам» будет осмеян. Осмеян полуобнаженным сыном-блудником.
Картинка откликнулась возбуждением. Джереми пришлось остановиться, снять штаны и сбросить белесые капли на тротуар. Ночью его никто не видел — а если и видели, Джереми мало волновался.
Он повторил бы на бис — специально для обывателей с кастрюлями вместо черепов, с телами-жирными колбасами и йогуртом вместо мозгов.
Все для вас.
Все для вас, леди и джентльмены, смеялся Джереми.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 2 из 5
