Вера

— И тебя. Ты помог мне снова начать молиться. Я думаю, это меня и спасло.

Эрик ближе прижался к Чарльзу среди путаницы влажных простыней.

— Я думал, ты считаешь, что Бог редко отвечает на такие молитвы.

— Я молился не о том, чтобы выжить. Я благодарил Бога за свою жизнь. За каждую часть своей жизни. Я стоял перед Ним и знал, что Он видит меня целиком, — как ему объяснить все это? Чарльз лежал молча, пытаясь подобрать слова. Эрик терпеливо ждал. — Я посмотрел в глаза Господа и понял, что есть грехи, за которые я должен каяться, но любовь к тебе — не один из них. Только тогда, когда я предстал перед последним судом, я на самом деле осознал, что Бог понял. Раньше, в моменты сомнений я думал, что, возможно, Он… принимает меня таким, какой я есть. Что Он смирился с нашими отношениями, но не больше, понимаешь? Но я понял, что для Него моя любовь к тебе — лучшая часть меня. Что я могу гордиться этой любовью так же, как и любой другой Божьей благодатью, которую познал. Может быть, даже больше.

— Это действительно то, во что ты веришь? — прошептал Эрик.

— Я верил в это раньше. Теперь я знаю.

На следующий день Чарльз был приглашен на вечеринку.

Он сидел в кресле в комнате Джин и пил невидимый чай, пока его любезно знакомили со всеми куклами и игрушками, приобретенными после того, как он уехал во Вьетнам. На самом деле, их было достаточно много. Эрик балует ее…

Нет, не Эрик. Это был не его способ. Рейвен утешала одинокого ребенка розовой плюшевой собакой, куклой младенца, который открывал и закрывал глаза, Барби в золотом вечернем платье.

— Все хорошо, — сказала Джин, ни на секунду не отвлекаясь от Барби. — Тетя Рейвен теперь счастливее.

— Ты так думаешь? — Чарльз поставил голубую пластмассовую чашку так осторожно, как поставил бы настоящую.

— Она хотела выйти замуж за дядю Эрика, но он уже замужем за тобой. Из-за этого она грустила. Она должна найти кого-то другого, за кого выйти замуж. Но ты не волнуйся. Она все равно любит нас.

Было так много всего, с чем Чарльзу предстояло немедленно разобраться, что он даже не знал, с чего начать.

— Джин… ты знаешь, что дядя Эрик и я…

— Это секрет, — она продолжала расчесывать золотистые кукольные волосы. — Я знаю это.

Как? Как она узнала о чувствах Рейвен к Эрику? Восприимчивый ребенок мог бы догадаться о таких вещах — это не было за пределами его понимания. Но как она узнала о том, что он будет беспокоиться, если она расскажет кому-то о них с Эриком?

— Так же, как и ты всегда знаешь, глупенький, — Джин посмотрела на него.

Чарльз начал по-другому воспринимать свой дар много месяцев назад, когда впервые оказался во Вьетнаме. Теперь тот небольшой сдвиг превратился в революцию. Его глаза расширились, когда он осознал, что его дочь такая же, как он. Что дар, который он получил от Бога, не уникален.

Когда-то это могло бы уязвить его. Теперь же эта возможность сияла ярким светом — настолько невероятная, что едва можно было поверить.

Всю свою жизнь Чарльз верил, что ему была дарована способность видеть души людей, чтобы он мог понять их внутреннюю борьбу, сострадать им. Быть свидетелем. Он говорил Эрику, что быть свидетелем — это благородная цель. Это позволило ему посвятить свою жизнь благотворительности, наставлять и утешать тех, кто в этом нуждался.

Но что, если он только начинает осознавать, на что действительно способен его дар?

Нет, не его дар. Их дар.

Щедрость Господа была намного больше, чем он мог представить. И, может быть, Чарльз сможет сделать для мира гораздо больше, чем когда-либо мечтал.

— Джин, ты помнишь, как говорила дяде Эрику, что хранишь свои мысли, пока я не вернусь? — осторожно спросил он.

— Ага, — Барби была моментально отброшена в сторону, Джин не могла устоять на месте от волнения. — Я сохранила много-много мыслей для тебя. Хочешь посмотреть?

Чарльз протянул руку, и Джин положила свою маленькую ручку на его ладонь, широко растопырив пальцы. Восторг дочери тек сквозь него так же, как его собственный — сквозь нее. Чарльз понял это, когда она начала улыбаться.

Похоже, все, во что он верил раньше, теперь изменится. Но Чарльз не боялся.

— Покажи мне все, — прошептал он.