Верхом на дохлом каймане

Неизвестно, оживет под нами крокодил или нет. Если воскреснет — мы вмиг погибнем. Защититься нечем. Мой обсидиановый нож сорвали с шеи корни, когда мы летели в пустоту. Если крокодил проснется — нечем будет вспороть железное брюхо. Нежные девичьи ногти не смогут защитить беременную мать. Пальцы бессильно скользили по стеклянной чешуе. Ни пятками, ни локтями не пробить костяной панцирь, об который даже копья ломаются.

Я ощупала мокрый пояс. Пальцы бесполезно перебирали раскисшие мешочки с травами. Трубка… моя драгоценная трубка была на месте, но маккоо совершенно испортился и превратился в тягучую бурую слизь, она медленно растеклась по рукам.

И тут меня осенило.

Вот в чем спасение! Нужно усыпить пробуждающегося крокодила, чтобы не смог шевельнуть ни хвостом, ни закорючкой мозга. Пусть спит и видит солнечные сны.

Я осторожно переползла с брюха на шею. Зрачок животного следил за каждым движением. Пальцы на лапах шевельнулись. Я протянула руку над жутким оскалом, перевернула мешочек, и выжала горькие струйки в пасть. Горло каймана было забито грязью, но язык под струей отчистился от жижи и удивил нежным розовым цветом… Кадык шевельнулся.

Зрачки начали медленно расширяться… Я выжала содержимое в глотку до последней капли, туда же отправила драгоценный мешочек любовно расшитый перламутром по кайме.

«Жри, гад, — думала я.»

— Чем больше плата — тем дороже товар. Остатки маккоо погрузят тебя в мир грез«.»

Последнее, что я увидела, был мешочек, медленно ползущий внутри горла крокодила … В то же мгновение чудовище очнулось, резко перекатилось на бок, и, шлепнув по грязи лапой, сверкнуло дугой хвоста. Высоко под потолком разрезали воздух гребни упругой спины. Крокодил перерубил хвостом русло до дна, и жижа канала веером плеснула на стены.

Мы полетели в грязь. Мать скатилась позади хвоста, а я приземлилась прямо перед оскаленным рылом.

Крокодил в упор глядел на меня. Я зарычала. Душераздирающее мычание твари оживило своды. Кайман бросился вперед — я увернулась, курносая морда боднула то место, где только что плескалась легкая добыча. Но челюсть схватила пустоту, и зубы ударились друг об друга с такой силой, что раскрошились, испортив товар.

Оранжевые глаза в недоумении замерли. В них мутно отразилась грязь потока. Боковым зрением кайман заметил мать. Она увязла по грудь, и глина волнами наползала на нее, обволакивая и топя.

Крокодил приготовился к броску. Ну, уж нет, мамочку мою он не получит! Я громко забарабанила ладонями по грязи:

— Иди, сволочь, сюда, ко мне, иди — не бойся! Хватай!

Он ударил хвостом. Подвоха я не ожидала, хотя знала: крокодилы кожей хвоста чувствуют добычу лучше, чем видят слепыми глазами. Сбитая с ног, я перехитрила зверя, вцепилась за надломленные гребни летящего хвоста и в три прыжка оказалась на раздутой шее.

В мгновение ока моя веревка спеленала рыло хитрым узлом. Теперь любое усилие каймана еще сильнее стягивало пасть. Мой кулак посинел, но клянусь, не выпустила бы веревку из рук, даже после смерти!

Крокодил не ожидал такой развязки. Начал поспешно зарываться лапами на дно, забрасывая грязь на спину. Ага, испугался! Но на этот раз раздутое брюхо не позволило кайману спрятаться на глубине.

Этот прием знают все крокодилы. Стоит охотнику вцепиться в загривок, как животное тут же спешит на дно. Крокодилы уверены, что человек на глубине захлебнется, пустит пузыри и слепо рванет вверх, — тогда одно удовольствие пощекотать смельчака за пятки.

Я сжала ногами шею, теперь кайман мог сколь угодно прыгать, крутиться и бить хвостом. Чего только он не проделывал: мычал, хрюкал, стонал, бесновался, кувыркался, сворачивался кольцом, тряс загривком, таранил стены, крошил их когтями, взбивал фонтаны до потолка!

Но чувствовалось: людоед проиграл схватку.

Движения замедлились, лапы безжизненно повисли вдоль боков, когти судорожно скорчились, и он закатил глаза. Крокодил снова замерз.

Все? Я оглянулась.

А мама?

Раскрученное лассо зацепило пустоту. Там, где она только что воевала с грязью — остались одни пузыри.

Я потеряла ее!

— Держись!

Я нырнула в поток!

Но река вдруг с шумом обрушилась вниз.

Лететь в хрустальной чистоте водопада — совсем не то, что падать, закатанным в комок дерьма.

Глина плотно облепила тело, ни пальцем двинуть, ни ногой шевельнуть.

Я приклеилась к гигантской капле, нависшей над бездонным обрывом, и тупо смотрела вниз. Туда гигантскими ошметками глиняного теста обрывался и падал селевой поток.

Внизу среди валунов я разглядела свою смерть. Как только капля набрякнет, я полечу вниз, приземлюсь, должно быть, мягко, но выбраться на поверхность не успею. Сверху придавят и раскатают в лепешку другие комья жижи. Так я размышляла, уверенная, со стороны эта картина показалась бы очень забавной Я последний раз зажмурила глаза от яркого солнца.

Как хорошо!

Тепло, тихо. Прощай, родина! Прощай Солнечная долина!

Лучи прогрели глину. Подо мной что-то шевельнулось и царапнуло бок.

Это дернулась лапа каймана.

Мой враг радостно крутанул хвостом.