Вернисаж искуса

К концу сна, когда я все ближе и ближе подходил к краю нового города, к этому зеленому холму, меня все больше страшило настоящее пробуждение, словно бы этот холм и был уже кладбищем моего прошлого, не видимым из-за сплошной зелени, на котором я в итоге и должен был умереть назад для этого мира, поскольку окончательной смерти я не мог представить, она и была такой — пробуждением в мире ужаса, куда и полз знакомый уж тропинки… Иногда мне даже отказывали ноги, и мои попутчики понимающе успокаивали меня, убеждая, что я еще вернусь, что как раз все остальное — временно и преходяще, даже безумие, с которого мне лишь надо еще раз сойти сюда…

Последнее, что я помнил, это и был огромный холм из сплошных могил, которые я уже видел под кронами высоких деревьев, стволы которых совсем не застилали виденное. Но их сплошные кроны не пропускали сюда ни звуки города, ни свет солнца, могилы словно бы сами слегка светились, даже сгущая чуть воздух над собой… Но ужас был не среди них, не под ними, ужас был где-то за, на обратной стороне Земли, которой нет только у солнца, мир которого и был здесь, хоть я его и не видел, ну, поскольку оно там было во всем и повсюду, даже во взглядах…

Воскрешение под крестом…

— Вернис… саж, — только и успел я сказать, как черный ужас сковал меня ледяным холодом неподвижности, когда я взошел на вершину холма и вновь открыл там глаза, хотя только что перед этим смотрел ими перед собой, на огромный серый крест уже обреченным взглядом… Открыл вновь глаза я, словно бы упав в свой прошлый взгляд, ну, то есть, уже как бы выпав из еще предыдущего передо мной, из себя ли, вновь с трудом понимая и осознавая происходящее, приходящее ко мне, самого себя…

Земля, на которой я вновь очнулся очами, была черна и холодна, торчавшие из-под ее тонкой кожи ребра, кости впивались в мое беспомощное тело, пытались продавить его до самого сердца, пока оно было сковано тисками тоски, опутано путами ужаса, которым был переполнен я весь, словно бы впитал его в себя отовсюду, пока отсутствовал, а теперь он мог бы или сдавить мое сердце, или же разорвать меня на куски — так ему не хватало внутри места… Живыми были только глаза — очи ночи! — и ими в черном омуте ее я уже видел прежний город в свете фонарей и редких тусклых звезд, и именно здесь, в жизни, я и был скован тем ужасом смерти, как несколько раз у меня бывало прежде только во сне, из которого хотелось проснуться. Но теперь я ясно ощущал, что я проснулся, что жив, но мое тело было словно бы мертво, мертвее деревянного креста, оно совсем не подчинялось мне, будто я уже давно должен был его покинуть, но тоже был не в силах этого сделать, потому что…, да, потому что я был вновь безумен, моими мыслями вновь были те обломки фраз, исковерканные и искореженные до неузнаваемости слова, хаотично скачущие, как птицы с перебитыми крыльями, в пустоте головы, из которой выйти мог только взгляд, которому ум был и не нужен, ведь он видел только то, что есть вокруг, чего не нужно придумывать, что от тебя никак не зависит, потому ты здесь все равно мертв, даже когда ходишь, когда разговариваешь, якобы живешь, но на самом деле являешься лишь безвольным рабом, марионеткой этой мертвой материи — как созвучно,! — с которой ты ничего не можешь сделать, не можешь ее оживить, это она может умертвить тебя, держать ли полуживым в своих цепях, объятиях ли, подобных этим, высасывающим из меня последние струйки дыхания, которого я уже и не ощущал, но удивиться этому не мог — я вновь был безумен!

Таким же я лежал и тогда, когда голова моя лопнула, взорвалась из точки, и я распался на части, уже не узнающие и не понимающие друг друга… Потом среди них возникло некоторое понимание в виде желания этого, они уже могли координировать желательность своих действий, если вдруг не забывали об остальных, когда только сердце лишь продолжало самостоятельно биться, но даже дыхание вдруг путало вдохи с выдохами, ноги заплетались, спотыкались, теряли под собой землю, находили ли ее не там, так как взгляд видел совсем не то, что было нужно им, с каким-либо запозданием, или же опережая все… Даже при полном взаимопонимании тело мое все равно состояло из каких-то независимых кусков, членов моего только парламента, а совсем никакой не думы, за которыми нужно было следить, хотя это было невероятно трудно и непривычно… Даже в голове из-за этого постоянно возникали — нет, не мысли — разные чувства, независимые друг от друга: я мог наслаждаться каким-нибудь сильным и сытным запахом из булочной, видя при этом надвигающийся на меня трезвон трамвая, но слух мой убаюкивала иная музыка изо рта репродуктора, рождающего яйцо гармонии, которую я никак не мог и не хотел бы перекричать, переорать, и, только увидев в переулке кошку, тут же пускался бежать от нее, словно тень мыши… Боже, от кого бы я бежал, будь я женщиной?

— Глупость, она, видно, и есть кошка, и даже та девчонка…, — сочувственно посмеялся я над собой губами трагика, вдруг понявшего смысл комедии, где он оказался случайно в роли комика.