Вернись с вернисажа… На этих современных выставках, вернисажах ли с саженными полотнами и оскальпированными скульптурами очень забавно отмерять сажени, подкачивая и глазные мышцы адреналином, и чем выпендрежнее художник или глиномес, тем потом дольше отмывать пивом бублики глаз от публики, которой тут тоже надо выпендриваться, выжимая из себя уже всякое этакое!
64 мин, 46 сек 11218
— Боже, и кто это нам намекает! И он еще обнаглел намекать! — буквально возопила с противоположной стороны улицы едва узнанная мной маска тоже внезапного узнавания, а потом и стыдливого возмущения этим, от негодования крепко сжавшая губы, поскольку слова ее могли бы разодрать рот и самой маски, а не только мои спасенные тем уши. Я догадался, кто под ней прячется, кто тут же подменил ее маской потребительского ажиотажа, обычного после бури, перед войнами ли, пытаясь спрятаться от моего очевиденья за стеклянными глазницами универ… — нет — мага, мага, только мага, обладавшего всеми ими и невероятными магическими способностями в этом. Увы, просто универ кончают, редко даже вспоминая, особенно теперь, когда сам по себе он тоже стал похожим на универ-маг, но этот уже не кончается, этот уже не имеет пределов, поскольку туда-то можно и просто ходить без денег, бросая на прилавки, на вешалки одежд и на кассы обнадеживающие взгляды. Так же можно было стоять и в очереди за пивом до самого конца, хоть и сорок лет подряд, все еще веря в ее успешный исход…
— Как я мог намекать? Как ты могла так противоречить сама себе, тем своим словам? — я видимо тоже был сейчас в легкой маске недоумения, потому что при моем виде по их маскам порхала одна и та же улыбка презрительно насмешливого удивления…
— Да, я шут, я циркач, так что же?! — одна из таких усмешек даже попала мне в ухо зудящей мухой, но я и это не должен был понимать, как не мог я и намекать — это были несправедливые, даже незаконные повторные обвинения со стороны ее маски меня в одном и том же преступлении, которое и было карой, ну, почти так же, как если бы самоубийцу вдруг назвать палачом дважды: с веревкой в руках и на шее. Я понимал, что рядом с нею был этот кошелек со вставленной в прорезь сигарой, и для него надо было чем-то оправдать мое появление, абсурд моего немыслимого существования вообще, но не обязательно же ложью…
— Как можно и лгать, не имея ума? — мысленно спрашивал я некоторые прошлые ее маски, тут же засмеявшись даже над этим, но только оторопело, осознав, куда завела меня эта шутка. — Неужели мысленно можно спрашивать, даже не имея мыслей? Может, она все же права отчасти, может, я и намекать могу? О, нет, зачем это мне?! Мне плохо именно из-за этого тут! Вдруг и это все лишь намек на жизнь, на реальность? Неужели я верил и этому? Дерево креста, холм — и безумие их пустой символики, распятие креста или даже перекрестка, распутья!
Да, мне от этого стало вновь ужасно, потому что и сам город вдруг на свое посвежевшее, умытое лицо надел маску смиренного исправления, возвращения прежнего облика непререкаемого судьи с прокурорским оскалом и усидчивостью присяжных. Даже чириканье очнувшихся воробьев было похоже на свистки ментов, догоняющих меня отовсюду…
Их жизнь возвращалась в свое асфальтовое русло со стеклобетонными берегами, в которое я уже и не мог войти второй раз, выйдя лишь однажды, у меня и не получилось этого, меня берега не пускали к себе, они тут же хлестко и больно, со всей очевидностью отражали меня от своих даже и не зеркальных витрин и дверей, от этой вставшей передо мной на дыбы поверхности чистых вод, остекленевших во взглядах, которые теперь переполняли их дома, откуда доносилось еще шипение угасающего до ночи огненного ужа неуживчивости…
Многозначительные мелочи
Но ложь была не самая непреодолимая преграда, поскольку ее я уже и не пытался преодолевать. Моим отражениям было достаточно пустоты улиц, по которым они могли резво прыгать, отскакивая от одной витрины к другой… Оказалось, что есть другая преграда, окружавшая меня со всех сторон, начиная с моих карманов, но это была преграда отсутствия и отсутствия банальной мелочи…
— Неужели такая мелочь и может решить и решила все? — уже вполне оправдано недоумевал я, ну, и будучи недоумком. — Неужели для вас мелочь — главное? Главным же было глобальное, и сломившее глыбу убожества, ради чего и пожертвовали жерновами жатвы, жратвы? Я молчу, молчу о себе, ум — это не такая уж великая жертва, это, скорее, даже удачная потеря, потому что он бы точно не перенес этого, он бы тогда от горя заразил той болезнью и душу, и она бы заболела, хотя я и прежде был слегка душевнобольным чужими душами…
— Как я мог намекать? Как ты могла так противоречить сама себе, тем своим словам? — я видимо тоже был сейчас в легкой маске недоумения, потому что при моем виде по их маскам порхала одна и та же улыбка презрительно насмешливого удивления…
— Да, я шут, я циркач, так что же?! — одна из таких усмешек даже попала мне в ухо зудящей мухой, но я и это не должен был понимать, как не мог я и намекать — это были несправедливые, даже незаконные повторные обвинения со стороны ее маски меня в одном и том же преступлении, которое и было карой, ну, почти так же, как если бы самоубийцу вдруг назвать палачом дважды: с веревкой в руках и на шее. Я понимал, что рядом с нею был этот кошелек со вставленной в прорезь сигарой, и для него надо было чем-то оправдать мое появление, абсурд моего немыслимого существования вообще, но не обязательно же ложью…
— Как можно и лгать, не имея ума? — мысленно спрашивал я некоторые прошлые ее маски, тут же засмеявшись даже над этим, но только оторопело, осознав, куда завела меня эта шутка. — Неужели мысленно можно спрашивать, даже не имея мыслей? Может, она все же права отчасти, может, я и намекать могу? О, нет, зачем это мне?! Мне плохо именно из-за этого тут! Вдруг и это все лишь намек на жизнь, на реальность? Неужели я верил и этому? Дерево креста, холм — и безумие их пустой символики, распятие креста или даже перекрестка, распутья!
Да, мне от этого стало вновь ужасно, потому что и сам город вдруг на свое посвежевшее, умытое лицо надел маску смиренного исправления, возвращения прежнего облика непререкаемого судьи с прокурорским оскалом и усидчивостью присяжных. Даже чириканье очнувшихся воробьев было похоже на свистки ментов, догоняющих меня отовсюду…
Их жизнь возвращалась в свое асфальтовое русло со стеклобетонными берегами, в которое я уже и не мог войти второй раз, выйдя лишь однажды, у меня и не получилось этого, меня берега не пускали к себе, они тут же хлестко и больно, со всей очевидностью отражали меня от своих даже и не зеркальных витрин и дверей, от этой вставшей передо мной на дыбы поверхности чистых вод, остекленевших во взглядах, которые теперь переполняли их дома, откуда доносилось еще шипение угасающего до ночи огненного ужа неуживчивости…
Многозначительные мелочи
Но ложь была не самая непреодолимая преграда, поскольку ее я уже и не пытался преодолевать. Моим отражениям было достаточно пустоты улиц, по которым они могли резво прыгать, отскакивая от одной витрины к другой… Оказалось, что есть другая преграда, окружавшая меня со всех сторон, начиная с моих карманов, но это была преграда отсутствия и отсутствия банальной мелочи…
— Неужели такая мелочь и может решить и решила все? — уже вполне оправдано недоумевал я, ну, и будучи недоумком. — Неужели для вас мелочь — главное? Главным же было глобальное, и сломившее глыбу убожества, ради чего и пожертвовали жерновами жатвы, жратвы? Я молчу, молчу о себе, ум — это не такая уж великая жертва, это, скорее, даже удачная потеря, потому что он бы точно не перенес этого, он бы тогда от горя заразил той болезнью и душу, и она бы заболела, хотя я и прежде был слегка душевнобольным чужими душами…
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 15 из 17
