Вернисаж искуса

— Неужели меня нет для вас из-за такой мелочи? — спрашивал я безмолвно эти манекены, между которыми безответно скакало мое недоуменное отражение, так же резво отскакивая и от их стеклянных глаз, как и от лужиц растоптанной свежести, словно это и был большой теннис, этакий турнир «Больного шлема», которым и была сейчас моя пустая голова, похожая и на мяч, испачканный множеством отражений. — Я думал, что из-за него, почему и пожертвовал собой, сойдя с него, как с трона, оставив его в одиночестве, пустив по миру с сумой и в суме… Выходит, напрасно? Выходит, я должен был не покидать его, а умертвить, похоронить в себе этой грудой мелочи, его самого разменять, чтобы он в таком виде тут стал всем нужным и меня бы вывел в свет, на чистую ли воду этих заплеванных уже вашими бычками луж? Но разве об этом шла речь вчера в заветах на завтра? Для этого ли и Он там до сих пор, точнее, вы Его там с тех пор еще держите, кусая Его плоть даже своими мокрыми взглядами, полными слюны слез? Разве не так, ведь даже ваши глаза — это сплошь терновые венцы ресниц, которые вы примеряете на Его голову, как и на мою сейчас, в которой уже не осталось крови мыслей, они вся превратились в струпья фраз? О, нет, я-то счастливчик по сравнению с Ним, ведь Он-то сам не может сойти со своего креста, который теперь вроде бы несет Его на себе, а не наоборот… Вы даже не утолили Его жажды, потому что у Него там тоже не было этой мелочи, вы и теперь поите его уксусом вашей веры, вытекающей из него уже кровью…

— Может и ты сошел с креста, ну, раз тот пуст как зимний куст? Крест-то есть, но кто сказал, что у тебя был ум, с которого можно было сойти? Мы тебя никогда не понимали, хотя это ни о чем не говорит о нас. Да, ты — сам дурак, но лишь с претензией, — летали вслед моим отражениям дырявые удары насмешек. — Конечно, дурак, раз не понимаешь, что мелочь — это и есть все, поскольку только мелочи может быть много, как и всего, а главное твое — это нечто одно, да еще и пустое, как твоя голова, этакий мыльный храм мысли! Ха, ты же сам изгнал их оттуда, как Он почти, так разве они — не менялы той мелочи? Ты и этого не понял, дурак, безумец?! Но от того и твоя жажда теперь неутолима, и ты ничем не зальешь ее пламя! Вождь — вошь, муж мух, туп — труп, бок блох!…

Отражения жажды жизни

Нет, понятно, те манекены не могли бы говорить подобное, этих прелестных чудищ творил всего лишь человек, сам все же создание божье, под которого те и должны были мимикрировать прежде, создать некий говорящий гибрид, и я замечал на бегу, налету ли, как их плоские тени судорожно выворачивало наизнанку, отчего они становились словно бы их душами, которые уже соскальзывали, стекали с витрин по мокрым тротуарам к ногам прохожих и, просачиваясь через неразборчивые подошвы, одевали в себя плоть тех, тоже становящихся этакими выворотнями, у кого мертвая душа была вся снаружи, даже сквозила холодом из их глаз, чьи взгляды тут же стекленели, становились подделками под драгоценности, а собственные души черствели в этих холодильниках, как не принятая богами треба… Теперь и улица превратилась в тот же самый вернисаж, то есть, в выставку попартрических, натюрмортно-натуралистических ходячих статуй, стены которой были сплошь замалеваны черными квадратами окон, чаще с удивленно отвисшими квадратными челюстями, с жесткими крестами переносиц, без них ли, о внутреннем содержании которых наглядно свидетельствовали рекламные плакаты витрин, не умеющих плакать акварелью, а только алкающих. Дадаистические мышки трамваев неслись мимо них, визжа как сюрреалистические чушки на серебряных лезвиях скотобойни, развозя уже готовые человеко-манекены по другим залам и галереям города, клацая дверями, откусывая тех целиком от их уже отражений, которые тут же умирали, просто тая в пустоте дыхания города, как и синюшные выхлопы этих чопорных каракатиц, под блестящей оболочкой которых хрипло кашляли пропитанные смрадом торбы утроб. Черные квадраты окон тоже выворачивало, им тоже было чем сблевать на эту чистоту, и вымытый ливнем асфальт города был черен от этого, вроде бы избавившись от серости будней, от пыли безысходных путешествий по его лабиринту ненужности выходов, и мне могло бы даже показаться, что город тоже пытается весь вывернуться наизнанку, пользуясь такой возможностью, как очистительный шторм нового века, который, увы, только смывал пыль бесплодного времени с его обочин на ниву дорог, возвращая ему лишь прошлую, уже мертвую первозданность, словно бы омывая перед похоронами… О, да, он пытался вывернуться и в этих отражениях витрин, смотрящихся друг в друга, потому и не видящих там ничего более, как лишь взгляды города на самого себя, на выворотня… Но не будь его, здесь бы было и нечему смотреться в самого себя — парадокс! — стекло и камень спасали жизнь от универсума смерти… Без них тут бы не было отражений жизни, жизнь и смерть здесь были нужны друг другу, в одиночку они бы не смогли существовать…