Вернись с вернисажа… На этих современных выставках, вернисажах ли с саженными полотнами и оскальпированными скульптурами очень забавно отмерять сажени, подкачивая и глазные мышцы адреналином, и чем выпендрежнее художник или глиномес, тем потом дольше отмывать пивом бублики глаз от публики, которой тут тоже надо выпендриваться, выжимая из себя уже всякое этакое!
64 мин, 46 сек 11207
— Странно, с тобою у нас — уже четыре половинки это мира, — пересилил я себя прозой, стихия которой была тише стихов, хоть могла быть громче, громаднее грома, — и даже вижу, насколько богаче стал выбор, отчего еще труднее выбрать удачу. Но, если ты или я повернем в разные стороны, тогда станет все равно — куда идти, раз мое позади будет твоим впереди, а твое прошлое — моим будущим.
— А вдруг они при этом уничтожаются?! Ведь нам даны и два глаза за тем, чтобы одним возвращать то, что видим другим, — испуганно говорила она, закрыв глаза сиренью и даже взяв меня за руку для верности чему-то. — Да, я уже не вижу ничего, только знаю, что есть еще я, что я иду где-то, держась за руку некой мировой оси, которая держится и за меня. Так мы будем долго ходить вокруг да около, но теперь уже мы идем точно по разному: я — передом вперед, а ты — задом назад, пусть и по одному кругу, в котором есть только мы. К тому же, дважды два — это четыре, значит, умножается, но все же уничтожив тем мое… Ты, правда, сумасшедший? Да? Тогда я, выходит, наоборот — идущая на него. Мне даже нравится, что ты такой, но не нравится, что я не такая, и жаль, что ты не любишь стихи, вот в чем проблема!
— Из-за них я и сошел оттуда, доигрался словами и рифмами, убрав лишь пустой пробел, отделявший меня от сумы, — честно признавался я, потому что для вранья у меня и не было ума, мне приходилось только повторять то, что было на самом деле. — Трагедия в том, что я их сочинял не для себя, не про себя, потому в один момент меня и не стало, остались только они, которым не хватало лишь моего ума, чтобы задуматься над своими чувствами, понять — чьи же они. Так они и забрали у меня последнее, что от меня оставалось. Теперь, вот, я — носильщик своей сумы, лиши ее меня, и меня не станет совсем. Мне тогда нужен будет хотя бы крест, чтобы его хотя бы носильщиком стать, но ведь для этого надо сперва поставить его на себе окончательно…
— Странно, другие предпочли тюрьму суме пустых трюмов, — заметила она просто так.
— Тюрьма — это соты, где пчелы откладывают мед печали, — просто так и я ответил на это. — Меня отвращала не сама тюрьма, а то, что ради нее нужно было делать: опустошать трюмы, строить терема — это муторно, это как матерные стихи.
— Да, ты подошел к безвыходному входу из себя в мой мир, но мне это даже нравится, раз я иду в другом направлении, и для меня это выход. Хочешь пройти немного в моем? Тогда пошли, — сказала она решительно и открыла глаза. — Жаль только, конечно, тебе так идти совсем недалеко, потому что я уже пришла. Всего три шага, надо же, я думала, хотя бы три с половиной будет, тогда бы я тебе хотя бы половину оставила, но увы. Ты ведь шел с открытыми глазами, неужели ты не мог рассчитать? Ты погубил себя, мне жаль… Прощай!
— Нет, я все же сам сделал два с половиной, но и ту половину заберешь ты, я хочу тебе что-то оставить на память о будущем, — без всякого огорчения сказал я, но она все же дала мне сдачи с моего полшага поцелуем.
— Я должна быть справедливой, ведь у тебя шаг чуть больше моего, а мне лишнего не надо, — сказала она, любуясь своей помадой на моей щеке. — Она похожа на лепесток розы, который остался от всего бутона. Мне так не хочется его отпускать с тобой, но у меня все равно нет дома вазы, а поливать тебя слезами весь день мне жаль — ты превратишься так в соляной столб.
— Ты можешь попробовать забрать его губами назад, — предложил я, чувствуя себя клумбным вором.
— Ты бы и сам мог мне его вернуть, — с легким укором сказала она, протягивая ко мне свои губы, ставшие похожими на закрывающийся бутон. Была ночь, и я испугался, что он вскоре совсем закроется, поэтому быстро спрятал его среди своих губ, немного даже волнуясь за нее из-за того, каким же он был сладким.
— Это, наверное, чайная роза, но с сахаром? — предположил я вслух, даже не подумав о том, что при этом я выпущу его обратно. Увы, теперь я унесу с собой только горечь потери.
— Да, наверное, у тебя он и похож на чайную чашку, — согласилась она. — По утрам я могла бы пить из нее кофе, а вечером бы поила ее чаем, но только я такая растяпа, что вскоре бы я просто разбила ее вместе с сердцем, и обожгла бы свое кипятком случайности. Даже жаль, что это я, будь это другая, я бы оставила тебя своим сервизом на пустой пока что полке сюрпризов. Но, увы, ты сошел с ума, я пошла к себе, и мы с тобой — всего лишь одна пара сапог, в которых можешь уйти только ты один. Но ты можешь поискать меня ту, другую, но только там, где нет не меня… У нее, наверняка, есть даже ваза… Передавай ей привет от не меня!
Пара одних сапог…
— А вдруг они при этом уничтожаются?! Ведь нам даны и два глаза за тем, чтобы одним возвращать то, что видим другим, — испуганно говорила она, закрыв глаза сиренью и даже взяв меня за руку для верности чему-то. — Да, я уже не вижу ничего, только знаю, что есть еще я, что я иду где-то, держась за руку некой мировой оси, которая держится и за меня. Так мы будем долго ходить вокруг да около, но теперь уже мы идем точно по разному: я — передом вперед, а ты — задом назад, пусть и по одному кругу, в котором есть только мы. К тому же, дважды два — это четыре, значит, умножается, но все же уничтожив тем мое… Ты, правда, сумасшедший? Да? Тогда я, выходит, наоборот — идущая на него. Мне даже нравится, что ты такой, но не нравится, что я не такая, и жаль, что ты не любишь стихи, вот в чем проблема!
— Из-за них я и сошел оттуда, доигрался словами и рифмами, убрав лишь пустой пробел, отделявший меня от сумы, — честно признавался я, потому что для вранья у меня и не было ума, мне приходилось только повторять то, что было на самом деле. — Трагедия в том, что я их сочинял не для себя, не про себя, потому в один момент меня и не стало, остались только они, которым не хватало лишь моего ума, чтобы задуматься над своими чувствами, понять — чьи же они. Так они и забрали у меня последнее, что от меня оставалось. Теперь, вот, я — носильщик своей сумы, лиши ее меня, и меня не станет совсем. Мне тогда нужен будет хотя бы крест, чтобы его хотя бы носильщиком стать, но ведь для этого надо сперва поставить его на себе окончательно…
— Странно, другие предпочли тюрьму суме пустых трюмов, — заметила она просто так.
— Тюрьма — это соты, где пчелы откладывают мед печали, — просто так и я ответил на это. — Меня отвращала не сама тюрьма, а то, что ради нее нужно было делать: опустошать трюмы, строить терема — это муторно, это как матерные стихи.
— Да, ты подошел к безвыходному входу из себя в мой мир, но мне это даже нравится, раз я иду в другом направлении, и для меня это выход. Хочешь пройти немного в моем? Тогда пошли, — сказала она решительно и открыла глаза. — Жаль только, конечно, тебе так идти совсем недалеко, потому что я уже пришла. Всего три шага, надо же, я думала, хотя бы три с половиной будет, тогда бы я тебе хотя бы половину оставила, но увы. Ты ведь шел с открытыми глазами, неужели ты не мог рассчитать? Ты погубил себя, мне жаль… Прощай!
— Нет, я все же сам сделал два с половиной, но и ту половину заберешь ты, я хочу тебе что-то оставить на память о будущем, — без всякого огорчения сказал я, но она все же дала мне сдачи с моего полшага поцелуем.
— Я должна быть справедливой, ведь у тебя шаг чуть больше моего, а мне лишнего не надо, — сказала она, любуясь своей помадой на моей щеке. — Она похожа на лепесток розы, который остался от всего бутона. Мне так не хочется его отпускать с тобой, но у меня все равно нет дома вазы, а поливать тебя слезами весь день мне жаль — ты превратишься так в соляной столб.
— Ты можешь попробовать забрать его губами назад, — предложил я, чувствуя себя клумбным вором.
— Ты бы и сам мог мне его вернуть, — с легким укором сказала она, протягивая ко мне свои губы, ставшие похожими на закрывающийся бутон. Была ночь, и я испугался, что он вскоре совсем закроется, поэтому быстро спрятал его среди своих губ, немного даже волнуясь за нее из-за того, каким же он был сладким.
— Это, наверное, чайная роза, но с сахаром? — предположил я вслух, даже не подумав о том, что при этом я выпущу его обратно. Увы, теперь я унесу с собой только горечь потери.
— Да, наверное, у тебя он и похож на чайную чашку, — согласилась она. — По утрам я могла бы пить из нее кофе, а вечером бы поила ее чаем, но только я такая растяпа, что вскоре бы я просто разбила ее вместе с сердцем, и обожгла бы свое кипятком случайности. Даже жаль, что это я, будь это другая, я бы оставила тебя своим сервизом на пустой пока что полке сюрпризов. Но, увы, ты сошел с ума, я пошла к себе, и мы с тобой — всего лишь одна пара сапог, в которых можешь уйти только ты один. Но ты можешь поискать меня ту, другую, но только там, где нет не меня… У нее, наверняка, есть даже ваза… Передавай ей привет от не меня!
Пара одних сапог…
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 4 из 17
