Вероятности

— Мы с профессором Вайтом перепробовали всё: от зелий до заклинаний. Даже охранные амулеты использовали, но ничего — ничего! — не помогло. <i>Пробуждение</i> происходит случайно. Нет никакой закономерности, понимаешь?

— Он боится одиночества, — сдавленно сказал Гарри.

Я не могла понять, чего в его голосе больше: удивления или осознания, что всё оказалось так просто?

— Все мы его боимся, — прошептала я, грустно улыбнувшись.

— Дадли!

— Нет! Пусть он уйдет!

— Это глупо! Ты не можешь сидеть здесь до вечера.

Дурсль меня проигнорировал и закопошился под столом, как улитка в раковине. Большая такая улитка, едва помещающаяся в узком пространстве, но упрямо считающая, что её не видят.

С досады я пнула ножку и пошла в гостиную. Гарри пил чай и с интересом рассматривал разрисованную стену.

— Жаль, что рисунки не двигаются.

Кивнув, взяла чашку. Её содержимое остыло и немного отдавало горечью, но я не стала добавлять сахар.

— Он так и остался под столом, — сказала я и, помолчав, добавила: — C солдатиками.

Гарри одобрительно хмыкнул и заметил:

— По крайней мере, не в чулане.

Поставив чай на журнальный столик, я забралась с ногами на диван и прижалась к тёплому боку друга. Клонило в сон. После обеда пошёл дождь, было пасмурно и сыро. Гарри укрыл меня пледом и обнял, согревая и убаюкивая. Сейчас с ним было уютно и спокойно.

Я заснула.

Снилась мне разрисованная Дадли стена. Я касалась рисунков рукой, и они начинали оживать. Женщина с большой головой раздулась как шарик и, размахивая пальцами-сосисками, взлетела. Собака побежала за ней, лая и подпрыгивая, в попытке ухватить за лодыжку. Клякса-дементор взмыл птицей, но слон сердито затрубил и, встав на задние лапы, втянул его хоботом. Цветы и завитушки разрослись, образовывая живую арку, и я невольно приблизилась к ней. Одуряюще пахло жасмином и мятой. Колючие кусты акации лениво шевелили ветками, сонные и ко всему безразличные. Дальше на тропе стоял человек и курил трубку. Тусклый лунный свет очерчивал его силуэт, но лицо разглядеть не удавалось. Шаг вперёд, затем ещё и ещё. Мне было любопытно, хотелось оказаться по ту сторону арки и последовать за незнакомцем. Стать Алисой, так беспечно полезшей в нору за кроликом.

— Нельзя! — воскликнул кто-то.

Обернувшись, я увидела мальчика лет десяти. Толстый, с глазами-щёлочками и глупо приоткрытым ртом, он производил впечатление дурачка, который всегда говорит первое, что взбредёт в голову.

— Уходи! Слышишь? — Паренёк вцепился мне в локоть и потянул подальше от арки.

Я послушно следовала за ним. С каждым шагом очарование того мира слабело, стиралось, оставляя после себя ужас, жёсткой щёткой скользящей по телу и царапающий до кровавых ран.

Мальчик же становился всё реальнее. Пятнистая нездоровая кожа, тёмные волосы и остекленевший как у покойника взгляд создавали впечатление, что он действительно мёртв. Вздрогнув, я отдёрнула руку и попятилась.

— А ведь ты обещала мне помочь, Гермиона. Помнишь?

Мой спутник на глазах стал расти, черты его лица оплывали, словно воск церковной свечи. Я услышала хруст костей и противный железный скрип. Миг — и передо мной возник Дадли, бледный, с рубцами, наискось прочерчивающими лицо. Он казался разорванным на части, а потом наспех склеенным и оживлённым. Всхлипнув и до крови прикусив ладонь, я осела на пол. Хотелось зажмуриться, спрятаться под одеяло и твердить, что это всего лишь сон, что я вот-вот проснусь…

И я проснулась. Внезапно, словно от толчка. Было темно, за окном тихо шелестел дождь. Я лежала на диване, закутанная в плед, а рядом сидел Дадли и перебирал мои волосы. От него пахло свежей краской и клеем. Наверняка опять что-то чинил.

— Где Гарри?

Голос хрипел, и ужасно хотелось пить.

— Ушёл. Сказал, что свяжется с тобой через камин.

— Тебе понравились солдатики?

Мне было не по себе рядом с ним, да ещё и в темноте. Такой Дадли, мыслящий и мрачный, пугал. А ещё кошмар, будь он неладен! Меня до сих пор потряхивало, и, стоило закрыть глаза, клятая арка оживала и жадно тянулась ко мне.

— Милые… игрушки. Живоглот утащил несколько на улицу.

— Зачем?

От удивления я села. Плед сполз, и кожа покрылась мурашками — в комнате было холодно.

— Зарыть.

— Но Живоглот не собака!

— Не собака. Но повадки у него не совсем кошачьи.

Я замолчала, не зная, что ещё сказать. Хотелось подняться наверх и закрыться в комнате, только чтобы не слышать рядом чужого дыхания и не ощущать осторожных прикосновений. Не сравнивать вымысел и реальность.

О Дадли-ребёнке я могла заботиться, но Дадли-взрослого не понимала. Первый был милым, хоть и капризным. Я знала, что ему следует сказать и пообещать, чтобы он слушался. Второй слишком резко изменился, лишившись родителей. Мрачный, угрюмый, ожесточившийся, он чем-то напоминал мне покойного профессора Снейпа. И параллель эта совсем не радовала.

— Не уходи, — тихо-тихо, — посиди со мной.

Плотнее закутавшись в плед, я устроилась рядом с ним на полу. Запах краски усилился, ужасно захотелось чихнуть.

— Расскажи что-нибудь.