Краков отпустил нас далеко не сразу. На границе города велись дорожные работы; навигатор непонятно почему привёл нас в самый эпицентр, и мы потеряли едва ли не час в пробке. Андраш, устав сдерживаться, тихо ругался по-румынски и на карпато-цыганском диалекте; Катажина свернулась калачиком на заднем сидении и, несмотря на игравшую достаточно громко музыку, крепко заснула; я то и дело задремывал и ронял голову на грудь, но мгновенно просыпался от резкой боли в шейных позвонках.
25 мин, 52 сек 13116
— Если это действительно она, — преодолевая отвращение, заговорил я снова, — то ты сделал открытие века. Деньги, известность, не иссякающий поток туристов, все это… Ответом стал глухой и страшный крик Катажины. Створки «девы» сомкнулись с тяжелым, гулким лязгом. Стрела вошла Георгу в живот, заставив согнуться. Пистолет плюнул огнем несколько раз. Пытаясь хоть как-то укрыться от пуль, ослепший и оглохший, я неловко упал между рядами стульев. Сколько было выстрелов? Сколько патронов в пистолете? Есть ли у Георга еще одна обойма? Ничего этого я не знал. Крик достиг кульминации и угас. В наступившей тишине слышно было, как из отверстий в«железной деве» падают в ванну капли, постепенно сменяющиеся ручейками. Кто-то, раздвигая коленями стулья, медленно пошел в мою сторону, и я изо всех сил надеялся, что это Андраш. В бедре разрасталась жгучая боль.
Георг встал надо мной с пистолетом в руке. Стрела по-прежнему торчала в его животе. Терять было нечего, и я медленно, опираясь о спинки стульев, поднялся во весь рост.
— Чахтице, — чуть задыхаясь, проговорил Георг, — снова станет малоизвестным и… полупустынным местом, посещаемым лишь… отдельными путешественниками. Так проще будет кормить… ее.
— Дурак, — не выдержал я, — что, если не кровь ей нужна, не кровь ее питает, а сами паломничества к ней, и вдохновение, которое она дарит! Фильмы, музыка, поэзия, образы… Он не слушал меня:
— … и деньги, и известность — к черту. Бессмертие — вот единственное, ради чего… Он не договорил. В окровавленной ванне что-то происходило. Дождавшись, когда Георг повернет голову, я бросился на него. Левой рукой перехватил пистолет, а правой вцепился в стрелу. Выдернул ее и попытался вонзить снова, но теперь уже Георг поймал мое запястье. Мы рухнули и покатились, опрокидывая стулья. По моим представлениям, ему давно уже следовало истечь кровью или, по крайней мере, ослабеть от ее потери. Но он выбил стрелу из моей руки, оказался сверху и теперь поворачивал, преодолевая сопротивление уже обеих моих рук, пистолет мне в лицо.
Мир окрасился в красный. Я подумал было, что так выглядит смерть, но тут же понял, что ошибся — ведь не было ни вспышки, ни звука выстрела. Моего противника окутал пульсирующий, копошащийся, как будто кипящий алый кокон. Я отполз в сторону и наблюдал фантасмагорическую картину — человек пытался вырваться из облака красных, как кровь, бабочек. Впрочем, неравная борьба их продолжалась мгновения. Георг рухнул на пол, и бабочки оставили то немногое, что от него осталось, так же стремительно, как налетели. Я не успел отвернуться, и меня вырвало.
Разделившись на два потока, бабочки устремились к «железной деве» и втянулись в глаза изваяния.
Новая волна ужаса охватила меня: створки начали открываться, но приводимые в движение не механизмом, а необоримой силой, буквально разрывавшей их изнутри. Нутро идола разверзлось, и из него, подобно насекомому, покидающему куколку, выбралась Катажина.
Я смотрел, как она скользит по разгромленной часовне, обнаженная, совершенная, в потеках засохшей крови, но без единой раны на столь хрупком и столь женственном теле. Смотрел, как она берет латунный кубок со стола с реквизитом, сжимает над ним маленький кулак — и в запястье ее раскрывается стигмат, из которого ударяет в чашу алая струя.
Кубок оказался в моих руках, и я стал пить, не зная, глотаю соленые, упругие сгустки или трепещущих, пульсирующих, бьющихся бабочек. Боль в бедре исчезла, а потом что-то щекотно проскользило вдоль ноги вниз, и из штанины выкатилась пистолетная пуля.
Чаша оставалась наполовину полной. Отыскав Андраша, я приподнял его голову и стал поить, отчетливо видя на этот раз, как кровь приходит в движение и превращается в красных бабочек, которые впархивают между безвольных губ. Когда чаша опустела, глаза румына раскрылись.
Я сказал, едва узнавая собственный голос:
— Просыпайся, дружище. Завтра мы открываемся надолго.
Георг встал надо мной с пистолетом в руке. Стрела по-прежнему торчала в его животе. Терять было нечего, и я медленно, опираясь о спинки стульев, поднялся во весь рост.
— Чахтице, — чуть задыхаясь, проговорил Георг, — снова станет малоизвестным и… полупустынным местом, посещаемым лишь… отдельными путешественниками. Так проще будет кормить… ее.
— Дурак, — не выдержал я, — что, если не кровь ей нужна, не кровь ее питает, а сами паломничества к ней, и вдохновение, которое она дарит! Фильмы, музыка, поэзия, образы… Он не слушал меня:
— … и деньги, и известность — к черту. Бессмертие — вот единственное, ради чего… Он не договорил. В окровавленной ванне что-то происходило. Дождавшись, когда Георг повернет голову, я бросился на него. Левой рукой перехватил пистолет, а правой вцепился в стрелу. Выдернул ее и попытался вонзить снова, но теперь уже Георг поймал мое запястье. Мы рухнули и покатились, опрокидывая стулья. По моим представлениям, ему давно уже следовало истечь кровью или, по крайней мере, ослабеть от ее потери. Но он выбил стрелу из моей руки, оказался сверху и теперь поворачивал, преодолевая сопротивление уже обеих моих рук, пистолет мне в лицо.
Мир окрасился в красный. Я подумал было, что так выглядит смерть, но тут же понял, что ошибся — ведь не было ни вспышки, ни звука выстрела. Моего противника окутал пульсирующий, копошащийся, как будто кипящий алый кокон. Я отполз в сторону и наблюдал фантасмагорическую картину — человек пытался вырваться из облака красных, как кровь, бабочек. Впрочем, неравная борьба их продолжалась мгновения. Георг рухнул на пол, и бабочки оставили то немногое, что от него осталось, так же стремительно, как налетели. Я не успел отвернуться, и меня вырвало.
Разделившись на два потока, бабочки устремились к «железной деве» и втянулись в глаза изваяния.
Новая волна ужаса охватила меня: створки начали открываться, но приводимые в движение не механизмом, а необоримой силой, буквально разрывавшей их изнутри. Нутро идола разверзлось, и из него, подобно насекомому, покидающему куколку, выбралась Катажина.
Я смотрел, как она скользит по разгромленной часовне, обнаженная, совершенная, в потеках засохшей крови, но без единой раны на столь хрупком и столь женственном теле. Смотрел, как она берет латунный кубок со стола с реквизитом, сжимает над ним маленький кулак — и в запястье ее раскрывается стигмат, из которого ударяет в чашу алая струя.
Кубок оказался в моих руках, и я стал пить, не зная, глотаю соленые, упругие сгустки или трепещущих, пульсирующих, бьющихся бабочек. Боль в бедре исчезла, а потом что-то щекотно проскользило вдоль ноги вниз, и из штанины выкатилась пистолетная пуля.
Чаша оставалась наполовину полной. Отыскав Андраша, я приподнял его голову и стал поить, отчетливо видя на этот раз, как кровь приходит в движение и превращается в красных бабочек, которые впархивают между безвольных губ. Когда чаша опустела, глаза румына раскрылись.
Я сказал, едва узнавая собственный голос:
— Просыпайся, дружище. Завтра мы открываемся надолго.
Страница 8 из 8
