Вино из бабочек

Замок ожил, насколько уместно так говорить о пробуждении всего трех человек. Георг, выглядящий несколько лучше, чем накануне ночью, вышел из башни с ноутбуком и чашкой кофе и устроился за столом под навесом корчмы. Андраш развлекался стрельбой из арбалета. Катажина появилась в бикини и огромных черных очках и отправилась было загорать на открытую часть замковой галереи. Я шутливо напомнил ей, что незагорелые полоски от бикини придется убирать ретушеру, которого я найму за деньги, удержанные из ее гонорара. Катажина вздохнула и ушла обратно в башню.

— Она прекрасна, — сдержанно заметил Георг, — но она всегда такая?

— Какая? — спросил я, не дождавшись продолжения.

— Покорная. Как кукла.

— В работе да, пожалуй. Вне работы — не знаю, но меня это и не касается. Но как модель она — да, идеальный сосуд для любой идеи.

— Ты готов начать съемки сегодня?

— Да, — сказал я, — то есть черновые — да, хоть сегодня же на закате. Но мы планировали найти в Братиславе стилиста, и так и не успели туда заехать, так как простояли черт знает сколько времени в пробках.

— Так созвонись, с кем надо, и пошли за ним этого твоего… Ван Хелсинга. Тут два часа езды максимум.

— Можно и так, но тогда со светом придется ассистировать тебе.

Переговоры заняли больше времени, чем я надеялся. Кто-то давно уже перебрался в поисках заработков в Западную Европу, кто-то сменил деятельность, кто-то просто не хотел ехать в Чахтице на ночь глядя. Пока я делал звонки, Георг открыл часовню, а Андраш перенес в нее оборудование, собрал и подключил моноблоки. Часовня на первый взгляд не изменилась, лишь искусственные свечи заменили на настоящие.

С замковых стен и из бойниц башен еще открывался вид на закат, но во внутреннем дворе уже наступили прохладные синие сумерки. Пора было начинать съемку. Андраш уехал в Братиславу. Георг, нимало не тяготясь ролью помощника, с серьезной миной зажигал многочисленные свечи.

— Сегодня — проба пера, — инструктировал я модель, — встаешь между створок «девы», возводишь очи горе.

— Так я не графиня? — чуть постукивая зубками, спросила Катажина. Она пришла в одном только шелковом халате, а в часовне было прохладно.

— Сейчас нет. Графиню будем снимать уже в ванне, а это значит, что потом придется отмываться от красителя. Георг! Открывай «деву».

Георг нажал на кнопку пульта, и чудовищные створки механизма разъехались, открывая оскаленное нутро.

— Где подсветка?

— Я немного переделал механизм, и подсветку еще не успели отладить.

— Ладно, Андраш, я надеюсь, справится. Катажина! Займи позицию.

Глядя, как она поднимается по ступеням, я подумал, что если что-то во всем мире и могло сделать ее еще прекраснее, то это контраст с грубым железным идолом на заднем плане.

— Встань чуть дальше, — я сделал пробный снимок, — Георг! Наклони моноблок, а то дверцы бросают на нее тень. Георг!

Я был уверен, что он засмотрелся на модель, но в руке у него снова был пульт. «Дева» загудела, Катажина едва слышно вскрикнула, и дверцы с тяжелым жужжанием съехались, оставив маленький зазор.

— Дьёрдь! — крикнул я, невольно переходя на венгерский, — За такие шутки… — Назад, — негромко и очень спокойно сказал Георг, — не то… — он выразительно повертел пультом.

— Что не то? — оставив фотоаппарат на штативе, я направился к нему, — Шипы короткие и не могут причинить ей вреда. Если ты не прекратишь пугать мою модель, я… — Уже могут, — все также спокойно и сдержанно ответил он, — я же сказал: я переделал механизм… Всегда считал, что страх скорее парализует меня, лишая способности и думать, и двигаться. Но сейчас угроза была слишком возмутительной и нелепой. Не размышляя, я бросился к нему. Свободная рука Георга нырнула в карман. Маленький пистолет плюнул огнем, и под сводами башни загулял грохот эха. Ослепнув от вспышки, я замер на месте.

— Отойди и слушай, не то выстрелю в ногу.

— Медленно положи пульт и пистолет.

Перед глазами моими все еще плавали рваные радужные пятна, но я различил Андраша, целящегося в Георга из арбалета. Арбалет этот я не далее как сегодня видел в действии. Его стрелы с коническими наконечниками пробивали толстые доски.

— Ты мне сразу не понравился, чертов цыган, — устало признался Георг.

— Ты мне тоже, мадьярская свинья. Не в обиду Ференцу будь сказано. Положи пистолет и пульт на пол. Медленно.

— Выслушайте меня. Мы должны довести дело до конца. Она уже здесь, уже с нами, я выпустил ее на свободу, когда вскрыл погребение… — Дьёрдь, — предпринял я еще одну попытку, — шутка затянулась. Убери к черту пистолет, открой «деву» и продолжим съемку.

— Разговоры, полагаю, бесполезны, — сдался Георг, — подойди к ванне и подними ткань.

— Что?

— Подойди к ванне, — терпеливо и раздельно, словно разговаривая с ребенком или иностранцем, повторил он, — и подними ткань.

Я подчинился. Знал, что не увижу ничего хорошего, но все равно зрелище заставило меня отпрянуть. Под тканью лежали серые от времени кости, по которым ползали крупные белесо-седые бабочки, мохнатые, словно покрытые пылью или даже сотканные из пыли.