Вино из бабочек

— В начале — о бойне тридцатого декабря 1610 года, когда солдаты Турзо ворвались в Чахтице и убили тех ее служанок, которых впоследствии и выставили ее последними жертвами. О политических причинах всей этой фальсификации. Но затем… если я правильно понял, постепенно она начала верить, что действительно совершала все это. Ведь нельзя невинного человека ввергнуть на четыре года во мрак и холод заточения, нельзя убивать у него на глазах последних верных ему людей… — Теория справедливого мира… — начал было я, но Георг продолжал:

— Она умерла четыре года спустя той самой безумной фурией, которой пытались ее выставить заговорщики. Последние строки, которые я смог разобрать — о том, что она бессмертна и переживет своих палачей.

Я содрогнулся и какое-то время молчал.

— Что дальше?

Георг ушел в свои мысли и ответил рассеянно и не сразу:

— Экспертиза. Дешифровка рукописи. Развенчание образа женщины-убийцы из Книги рекордов Гиннеса, возможно, уменьшит ее популярность… но, с другой стороны, большинство людей в курсе, что Абрахам Стокер никогда не был в Румынии, и что его Дракула его не имеет практически никакого отношения к Владу III… и тем не менее паломничества в Трансильванию продолжаются… моя главная просьба к тебе: ни слова о находке, — он вдруг уставился на меня собранно и строго, — никому. Ни твоим спутникам, ни… — он изобразил рукой телефонную трубку, — куда-либо во внешний мир. Ну а завтра я покажу тебе мою находку.

Проснулся я на рассвете. Воображение мое было все еще слишком взбудоражено услышанным вчера — мне казалось даже, что я и не спал вовсе, а лишь на несколько мгновений прикрыл глаза. Однако мир за узкими бойницами башни изменился до неузнаваемости — небо сияло безоблачной голубизной, на стенах замка лежал мягкий золотисто-розовый свет. Свет был идеален для съемки, и я подумал было отыскать Катажину и сделать несколько фотографий экспромтом. Но ясно было, что прежде, чем я смогу ее разбудить, солнце поднимется, и тени станут резкими.

Похитив в кабинете Георга связку ключей, я спустился во двор и отпер кафе. В свое время, не придумав ему названия, связанного с именем Чахтицкой Пани (я предлагал нечто вроде «Кровавой Чаши», но Георг воспротивился), мы назвали кафе, не мудрствуя — «Krčmička». Отыскав холодильники, я взял в одном пару сэндвичей, а в другом — две банки местного сидра, прихватил глиняную кружку и поднялся с этими трофеями на замковую галерею. Грелся на солнце, наслаждался завтраком и видом на горы.

Покончив с едой, я перелил остатки питья в кружку и отправился гулять по музею. Возможно, так действовал на мое настроение сидр, а может, я просто истосковался по тишине и одиночеству, но, так или иначе, гулять по безлюдному и безмолвному замку, ощущая себя его хозяином, было восхитительно. Под навесом для стрельбы и метания ножей я несколько раз бросил тяжелое лезвие в мишень, и пару раз даже попал. Выставка орудий пыток не изменилась совершенно, разве что отсутствовала «железная дева» (не та, что использовалась в представлении, а настоящая, или, вернее, копия настоящей). Историческая экспозиция, напротив, казалось, увеличилась. Большинство экспонатов здесь прошло через мои руки: гравюры с Чахтицким замком до разрушения, и фотографии — до и во время реконструкции; утварь, оружие и одежда XVI— XVII веков; репродукции немногих сохранившихся картин с Эржебет Батори. Археологического материала прибавилось; также я заметил несколько богато украшенных книг — вероятно, те самые, о которых говорил Георг. Кроме того, появилась новая картина — видимо, одно из изображений из тайника.

Передо мной был посмертный портрет — взирал на него с ужасом, и выпитый сидр оказался не способен притупить это чувство. Прежде я видел подобное воочию только в Праге, в Лобковицком дворце, где картинам post-mortem был отведен целый зал. Страшное серое лицо с заострившимися чертами ужасающие напоминало то, которое я сам в свое время нарисовал для открыток-перевертышей. Тело окутывал, как мне показалось поначалу, саван, но затем я разглядел, из чего он состоит, и у меня едва не подкосились колени. Графиню покрывали крупные белесые бабочки, такие же сидели в ее черных волосах. Я попятился; поднял кружку ко рту, но вместо холодного и гладкого глиняного края моих губ коснулось что-то невесомо-мягкое, щекочущее… Не владея собой, я отшвырнул кружку, и та разбилась о каменный пол с глухим лопающимся звуком. При этом на плиты плавно спикировало пушистое белое перышко, видимо, вылезшее из подушки, на которой я спал, и приставшее к моему рукаву.

Пришлось собирать осколки, затем идти в подсобное помещение, искать швабру и вытирать сидр. В часовню после этого я направился уже без особой охоты, и почти обрадовался, когда в моей связке не оказалось нужного ключа.