Краков отпустил нас далеко не сразу. На границе города велись дорожные работы; навигатор непонятно почему привёл нас в самый эпицентр, и мы потеряли едва ли не час в пробке. Андраш, устав сдерживаться, тихо ругался по-румынски и на карпато-цыганском диалекте; Катажина свернулась калачиком на заднем сидении и, несмотря на игравшую достаточно громко музыку, крепко заснула; я то и дело задремывал и ронял голову на грудь, но мгновенно просыпался от резкой боли в шейных позвонках.
25 мин, 52 сек 13113
На Катажину Георг взирал с куда большей симпатией, и это было не удивительно: полька была очень трогательно маленького роста, и при этом сложена так, что неизбежно находилась в центре внимания, даже если ничего не говорила, была заспанная, без макияжа и полностью одета. Буквально единственным недостатком ее внешности я считал постриженные коротким ежиком волосы. В остальном Катажина была совершенна — большие глаза, нос с тонкой горбинкой, неуловимо детское лицо идеальной формы, крошечные ступни и тоненькое тело с абсолютно невероятной грудью.
— Пока мы ехали, — начал я, — у меня появилось несколько идей. Прежде всего, мы могли бы несколько изменить главный аттракцион… — Подожди, пожалуйста, — Георг поднял на меня воспаленные глаза, — о делах — без посторонних.
— Не вижу здесь посторонних, — я был неприятно удивлен не столько его скрытностью, сколько прямолинейностью — прежде он был неизменно дипломатичен, — Катажина будет лицом проекта, а Андраш… — Не хотел показаться грубым, — устало поморщился Георг, — и тем не менее… — Я с удовольствием пойду спать, — проговорила Катажина.
— А я вообще провел сегодня двенадцать часов за рулем, — сверкнул зубами Андраш, — при мне сейчас можно обсуждать любые коммерческие тайны, я все равно ничего не запомню. Но я, понятно, предпочел бы отправиться на отдых.
Георг увел их вверху по лестнице, а я остался в кабинете, нетерпеливо прогуливаясь в небольшом пространстве, не занятом письменным столом и стульями, и разглядывая обстановку. Собственно, здесь не изменилось за пять лет ровно ничего, разве что появилась картина, довольно старая, насколько можно было судить по потемневшему холсту и растрескавшейся раме без следов позолоты.
Несмотря на плохую сохранность полотна, я узнал без труда Эржебет Батори, поначалу приняв изображение за репродукцию наиболее известного портрета графини, датированного 1585 годом и не сохранившегося до наших дней в оригинале. Причиной моей ошибки стало знакомое красное платье с просторными белыми рукавами и широким полупрозрачным воротником. Однако поза была другой, и я заподозрил, что передо мной стилизация, достаточно, впрочем, старинная, чтобы представлять самостоятельную антикварную ценность.
Какая-то деталь картины вселяла в меня безотчетный страх, но я никак не мог понять, что именно. Я принялся исследовать холст сантиметр за сантиметром, и вскоре понял, что мне так не понравилось: крошечные белесо-серые пятна, напоминающие формой бабочек. Несколько таких пятен парили над высокой прической графини, еще одно, самое большое, находилось прямо над ладонью правой руки. На столе Георга обнаружилась лупа. Я вновь наклонился к картине и понял, что не ошибся — Эржебет протягивала руку большой полупрозрачной бабочке. При помощи лупы я различил даже усики, похожие на длинные мелкозубчатые рога, и спазматически выпрямленный хоботок.
Изображение вселяло в меня беспричинный ужас. Настолько отчетливый, что звук открываемой двери едва не заставил меня вскрикнуть.
— Ты заметил, — одобрительно сказал Георг.
Говорил он по-прежнему на немецком, ставшим нам привычным за годы учебы в Дрездене.
— Что это? Какое-то раннее подражание?
— В том-то и дело, что нет, — он чуть улыбнулся.
Грузно, устало сел, и наконец выговорил:
— Я нашел ее.
— Кого?
— Графиню… Чахтицкую пани.
— Какой-то тайник?
— Не просто тайник. Захоронение.
— Но ведь тело ее было погребено не то в Надьечеде, не то… — И впоследствии исчезло, — нетерпеливо кивнул Георг, — но уже не важно, было это ошибочными слухами или осознанной дезинформацией. Так или иначе, она здесь, в замке.
— Я бы хотел посмотреть… пока не набежали специалисты и не забрали твою находку. Что там было? Что именно ты нашел?
От моей сонливости не осталось и следа. С институтских времен я считал науку чем-то чуждым и мертвым, а историю — лишь материалом для собственного творчества, интересным настолько, насколько на нем можно заработать. Однако сейчас мое волнение было связано вовсе не с мыслями о деньгах, которые могло принести открытие Георга. Впервые сердце мое билось от прикосновения к истории — к настоящей, подлинной древности, не искаженной жадной до экзотики прессой, не обесцененной общедоступностью энциклопедий, не засаленной бесконечным копированием в статьях и рефератах, не вытоптанной ногами праздных туристических толп.
— Несколько картин, — понижая голос, выговорил Георг, — украшения. Книги. Рукопись — кажется, ее дневник, но не тот поддельный, в который она якобы записывала своих жертв, а настоящий… И… кости.
Последнее слово он выговорил совсем тихо и неуверенно. Не в состоянии справиться с волнением, я принялся расхаживать по комнате.
— Что за книги?
— Библии.
— А рукопись? На каком языке?
— Латынь. Я начал перевод, но, боюсь, без профи здесь не обойтись. Мало того, что я совершенно ее не знаю и могу полагаться лишь на словарь, так и еще и почерк… судя по всему, это писалось в темноте.
— О чем она пишет?
— Пока мы ехали, — начал я, — у меня появилось несколько идей. Прежде всего, мы могли бы несколько изменить главный аттракцион… — Подожди, пожалуйста, — Георг поднял на меня воспаленные глаза, — о делах — без посторонних.
— Не вижу здесь посторонних, — я был неприятно удивлен не столько его скрытностью, сколько прямолинейностью — прежде он был неизменно дипломатичен, — Катажина будет лицом проекта, а Андраш… — Не хотел показаться грубым, — устало поморщился Георг, — и тем не менее… — Я с удовольствием пойду спать, — проговорила Катажина.
— А я вообще провел сегодня двенадцать часов за рулем, — сверкнул зубами Андраш, — при мне сейчас можно обсуждать любые коммерческие тайны, я все равно ничего не запомню. Но я, понятно, предпочел бы отправиться на отдых.
Георг увел их вверху по лестнице, а я остался в кабинете, нетерпеливо прогуливаясь в небольшом пространстве, не занятом письменным столом и стульями, и разглядывая обстановку. Собственно, здесь не изменилось за пять лет ровно ничего, разве что появилась картина, довольно старая, насколько можно было судить по потемневшему холсту и растрескавшейся раме без следов позолоты.
Несмотря на плохую сохранность полотна, я узнал без труда Эржебет Батори, поначалу приняв изображение за репродукцию наиболее известного портрета графини, датированного 1585 годом и не сохранившегося до наших дней в оригинале. Причиной моей ошибки стало знакомое красное платье с просторными белыми рукавами и широким полупрозрачным воротником. Однако поза была другой, и я заподозрил, что передо мной стилизация, достаточно, впрочем, старинная, чтобы представлять самостоятельную антикварную ценность.
Какая-то деталь картины вселяла в меня безотчетный страх, но я никак не мог понять, что именно. Я принялся исследовать холст сантиметр за сантиметром, и вскоре понял, что мне так не понравилось: крошечные белесо-серые пятна, напоминающие формой бабочек. Несколько таких пятен парили над высокой прической графини, еще одно, самое большое, находилось прямо над ладонью правой руки. На столе Георга обнаружилась лупа. Я вновь наклонился к картине и понял, что не ошибся — Эржебет протягивала руку большой полупрозрачной бабочке. При помощи лупы я различил даже усики, похожие на длинные мелкозубчатые рога, и спазматически выпрямленный хоботок.
Изображение вселяло в меня беспричинный ужас. Настолько отчетливый, что звук открываемой двери едва не заставил меня вскрикнуть.
— Ты заметил, — одобрительно сказал Георг.
Говорил он по-прежнему на немецком, ставшим нам привычным за годы учебы в Дрездене.
— Что это? Какое-то раннее подражание?
— В том-то и дело, что нет, — он чуть улыбнулся.
Грузно, устало сел, и наконец выговорил:
— Я нашел ее.
— Кого?
— Графиню… Чахтицкую пани.
— Какой-то тайник?
— Не просто тайник. Захоронение.
— Но ведь тело ее было погребено не то в Надьечеде, не то… — И впоследствии исчезло, — нетерпеливо кивнул Георг, — но уже не важно, было это ошибочными слухами или осознанной дезинформацией. Так или иначе, она здесь, в замке.
— Я бы хотел посмотреть… пока не набежали специалисты и не забрали твою находку. Что там было? Что именно ты нашел?
От моей сонливости не осталось и следа. С институтских времен я считал науку чем-то чуждым и мертвым, а историю — лишь материалом для собственного творчества, интересным настолько, насколько на нем можно заработать. Однако сейчас мое волнение было связано вовсе не с мыслями о деньгах, которые могло принести открытие Георга. Впервые сердце мое билось от прикосновения к истории — к настоящей, подлинной древности, не искаженной жадной до экзотики прессой, не обесцененной общедоступностью энциклопедий, не засаленной бесконечным копированием в статьях и рефератах, не вытоптанной ногами праздных туристических толп.
— Несколько картин, — понижая голос, выговорил Георг, — украшения. Книги. Рукопись — кажется, ее дневник, но не тот поддельный, в который она якобы записывала своих жертв, а настоящий… И… кости.
Последнее слово он выговорил совсем тихо и неуверенно. Не в состоянии справиться с волнением, я принялся расхаживать по комнате.
— Что за книги?
— Библии.
— А рукопись? На каком языке?
— Латынь. Я начал перевод, но, боюсь, без профи здесь не обойтись. Мало того, что я совершенно ее не знаю и могу полагаться лишь на словарь, так и еще и почерк… судя по всему, это писалось в темноте.
— О чем она пишет?
Страница 5 из 8
