Вино из бабочек

Потом в свете фар пред нами вспыхнула громадная белесая бабочка, и в тот же миг машина страшно, тошнотворно вильнула. Мое воображение успело нарисовать скрежет ломаемого ограждения, долгий полет навстречу темным скалам и нестерпимую пустоту в животе, которая, как мне почему-то показалось, будет последним, что я успею ощутить, но Андраш сумел выровнять ход. На заднем сидении завозилась, просыпаясь, Катажина.

— Ты нас убить хочешь? — спросил я.

— Прости, — впервые в жизни я слышал, как у Андраша дрожит голос, — не люблю бабочек. А тут еще… — Понимаю, — пробормотал я.

Должен признать, я и сам до сих пор испытывал отвращение — на сетчатке глаз словно бы отпечаталось, не желая уходить, изображение простертого савана полупрозрачных крыльев, длинных усиков, похожих на шипованные рога, и хищного, спазматически вытянутого хобота, которым бабочка, казалось, хотела ужалить стекло. Там, где она разбилась, вдруг понял я, на окне осталась алая клякса.

— Уже приехали? — сонно промурлыкала Катажина.

— Чуть было не, — ответил я, и попросил Андраша:

— Смой это, пожалуйста… Андраш включил дворники.

Чахтицкий град освещен не был, и я счел это дурным знаком. Дорога к нему тоже, казалось, близка была к тому состоянию, из которого мы вывели ее десять лет назад — машина тащилась со скоростью пешехода, то и дело увязая. Ворота были заперты. Я позвонил Георгу, тот сонным голосом ответил, что решил уже, что мы сегодня не приедем, но он сейчас нас впустит. Мы ждали так долго, что Катажина успела снова заснуть, Андраш, заглушив двигатель, последовал ее примеру, а я, не в силах справиться с волнением, выкарабкался из машины и отправился разминать ноги.

Слева от ворот помещались стенды с фотографиями и информацией на нескольких языках. Большинство снимков сделал я, статьи на венгерском и немецком также был мои. Я сознавал, что ощущаю замок не столько домом, в котором нуждаюсь я, сколько ребенком, который нуждается во мне. По правую руку был обрыв — тьма, куда не проникал свет фар, и несколько крошечных огоньков где-то на дне этой тьмы: то ли уличные фонари, то ли окна в Вишнове. Впрочем, вряд ли окна — когда мы проезжали через деревню, та казалась вымершей.

Наконец, заскрежетал ключ, и я увидел Георга, с усилием толкающего толстые створки. В четыре руки мы распахнули ворота на достаточную ширину.

— Заезжай, — одышливо сказал Георг, и тут же встрепенулся, видя, что я направляюсь не к водительскому сидению, — постой! Ты не один?

— Нет, конечно, — удивился я, — со мной модель и ассистент.

Я разбудил Андраша, и мы въехали во внутренний двор замка. Здесь, насколько это можно было увидеть в свете фар и единственного слабого фонаря, ничего не изменилось, но меня по-прежнему смущало отсутствие как полноценной иллюминации, так и какого-либо персонала.

— Где все? — нетерпеливо спросил я, пока Андраш закрывал ворота, — и как же наша идея мини-отеля в замке?

— Персонал весь в городе, если ты об этом, — устало ответил Георг, — а отель мы так и не устроили. Да и представь себе — вот здесь сейчас пила бы пиво, ржала и делала селфи горластая компания подростков из Германии или Чехии… к черту. Но для вас комнаты, само собой, будут.

Мы поднялись в Надвратную башню, используемую в качестве служебного помещения, и вошли в кабинет, некогда бывший нашим общим. Георг постарел, выглядел усталым и даже больным. Залысины его увеличились, отчего лоб казался непропорционально большим. Появилась одутловатость, кожа вокруг глаз и на гладко выбритых щеках была красноватой.

— Варга Дьёрдь, — представил я его, — или попросту Георг. Мой институтский товарищ. Ныне — директор музея, в котором мы с вами находимся.

— Я учился на «Реставрации», — добавил Георг, — а Франц — на «Дизайне декораций и костюма».

— Это Андраш, — продолжал я, — мой техник, водитель и вообще первый помощник.

— Скорее боцман, — усмехнулся Андраш.

Георг рассматривал его с удивлением, граничащим с неприязнью — румын совершенно не походил ни на эксцентриков от искусства, ни на карикатурно-жадных чиновников, ни на равнодушных рабочих, к которым он привык. Высокий, крепко сбитый, немногословный и обаятельный, с собранными в хвост волосами и суровой щетиной на мужественном лице, Андраш походил бы на главного героя из какого-нибудь ностальгического боевика годов этак восьмидесятых, если бы не подчеркнуто простецкая манера одеваться: на нем были то ли шорты-переростки, то ли шаровары-недомерки, джинсовая безрукавка, сандалии и нелепая кургузая шляпка из тех, которые почему-то часто носят цыгане. В свое время я был поражен тем, насколько практичный и разносторонний человек скрывается за этим почти вызывающе небрежным обликом.