Витторио-вампир. Новые вампирские хроники

Я продолжал неотрывно смотреть на Властелина, в лице которого горела такая ярость, что оно казалось почти человеческим: кровь пульсировала в висках, губы потемнели и, при всей красоте их формы, стали походить на багровый шрам. Его темно-золотые волосы казались почти каштановыми, а синие глаза наполнились печалью.

— Я считаю, что его следует поместить вместе с остальными,— повторил Годрик, лысый Старейший.

И тут же раздались громкие рыдания Урсулы — она не могла больше сдерживаться. Я повернулся, чтобы взглянуть на нее: склонив голову, она закрыла руками лицо, а между ее длинных пальцев капля за каплей сочились кровавые слезы.

— Не плачь, Урсула, ты сделала все, что могла,— попытался я найти слова утешения.— Спасти меня невозможно.

Годрик обернулся и взглянул на меня, высоко вздернув складку брови. На этот раз я оказался так близко к нему, что сумел разглядеть несколько седых волосинок, еще остававшихся на мертвенно-белом лысом черепе и на том месте, где должны быть брови.

Урсула вынула розовую салфетку из складок длинного, сшитого по французской моде платья с высокой талией,— бледно-розовый комочек, украшенный по углам зелеными листьями и красными гвоздиками, и, отерев им свои прелестные красные слезы, бросила на меня исполненный страсти взгляд.

— Выход из моего затруднительного положения невозможен,— сказал я.— Ты сделала все мыслимое, чтобы спасти меня. Если бы можно было, я обнял бы тебя, чтобы защитить от этих страданий. Но этот дикий зверь удерживает меня в плену.

Отовсюду из группы людей, одетых в темное, понеслись яростные вздохи и приглушенные возгласы, и, словно в тумане, по обе стороны от Властелина я увидел их худые, изможденные, костлявые, бледные лица. Я всматривался в некоторых дам, так похожих на французских жеманниц в этих старинных париках и воротниках, наглухо затянутых по самые подбородки в кроваво-красные цвета. Казалось, чисто французская вздорность характеров и вместе с ней некая утонченность были свойственны им в равной мере, и, разумеется, все они были дьяволами.

Лысый Старейший только фыркнул от удовольствия.

— Дьяволы, — сказал я сквозь зубы, — ну и компания!

— Голубятня, мой господин, — отозвался Годрик. — А теперь, если позволишь, я хотел бы наедине поделиться с тобой некоторыми соображениями. Поговорим и с Урсулой. Она скорбит чрезмерно.

— Да, это так! — вскричала она. — Флориан, пожалуйста, примите во внимание: я никогда не просила вас ни о чем подобном, и вы сами знаете об этом.

— Да, Урсула,— сказал Властелин мягчайшим тоном, который мне довелось слышать из его уст.— Я знаю об этом, мой прелестнейший из цветов. Но этот мальчик — упрямец, и он потомок того семейства, в котором время от времени его родичи, пользуясь своим преимуществом над теми из нас, кто отваживался отправиться на охоту в их края, убивали наших несчастных собратьев. И такое случалось неоднократно.

— Изумительно! — вскричал я, восторгаясь. — Какая доблесть, какое диво, какой великолепный подарок вы преподнесли мне!

Властелин был удивлен и оскорблен этим возгласом.

Но Урсула поспешила выйти вперед, отчего ее многочисленные юбки из темного бархата взметнулись вверх, и склонилась над полированным столом, чтобы быть поближе к нему. Мне видны были лишь ее волосы — длинные толстые косы, украшенные искусно вплетенными красными бархатными лентами, — и ее руки, отличавшиеся превосходными пропорциями, столь узкие в кисти и в то же время столь округлые, что приводили меня в невольный восторг.

— В голубятню, пожалуйста, мой Властелин, — умоляла она, — и позволь мне провести с ним по крайней мере несколько ночей, пока я сердцем не примирюсь с таким решением. Позволь ему провести с нами Полнощную мессу, и пусть он восхитится службой.

На это предложение ответа у меня не нашлось. Я только запомнил ее слова.

Внезапно по одну сторону от меня появились двое мужчин, все из той же группы, — чисто выбритые, в придворных костюмах. Они, видимо, должны были помочь Годрику препроводить меня куда положено.

Прежде чем я осознал, что со мной приключится дальше, на глазах у меня оказалась мягкая повязка из ткани. Я превратился в незрячего.

— Нет, я хочу видеть! — закричал я.

— В таком случае — в голубятню, согласен,— послышался спокойный голос Властелина, и я почувствовал, что меня выводят из зала, да так быстро, словно ноги людей, сопровождавших меня, вообще не касались пола.

Снова зазвучала музыка, в жутком, тревожном ритме, но меня уже милостиво избавляли от нее. Когда они проносили меня по лестнице, я слышал лишь голос Урсулы. То и дело мои ноги сильно бились о ступени, а пальцы тех, кто меня держал, без особого умысла, по чистой небрежности причиняли мне боль.

— Успокойся, Витторио, прошу тебя, не сопротивляйся, прояви свою доблесть в спокойствии.

— Но зачем, любовь моя? — спросил я. — Отчего я вызываю такую боль в твоем сердце? Можешь поцеловать меня, не впиваясь своим ядовитым языком?

— Да, да и еще раз да,— нашептывала она мне в ухо.