Вкус крови

Нож только спустя несколько дней понял, что его заточили в маленький, темный каземат. Он был взбешен, ощутив тяжелую человеческую неблагодарность. Люди расплатись с ним предательской монетой за все то хорошее, что он сделал ради них. ╚Эти жалкие людишки лишь попользовались мной, а в благодарность подготовили место вечного заточения╩, — думал с ожесточением нож, вспоминая, как много значил он раньше в человеческой жизни. Сейчас в нем бурлила ненависть к тем, к кому еще совсем недавно он испытывал трогательные и уважительные чувства. Первым делом, чтобы добраться до зарвавшихся, самодовольных и влюбленных в себя людишек, нужно освободиться от окружавших его деревянных стен, решительно подумал он. Нож переместился к одной из стенок каземата и с силой воткнул в нее свой заточенный кончик. Лезвие от удара вначале изогнулось, но не повредило прочное заграждение. Он повторил попытку, но вновь надежные стены темной камеры одержали верх. Но нож не сдался, он отчаянно принялся извиваться, впивая стальное лезвие в неприступные границы темницы, отделяющие его от свободы. Побившись внутри ящика в непродолжительной истерике, нож успокоился, поняв, что сломать или повредить темное заграждение, не представляется возможным. Сделанные из прочного материала, заградительные стены были не похожи на те вещи или предметы, которые он раньше с легкостью резал или крушил. Сейчас перед ним вырисовывались лишь две дороги, которыми он сможет воспользоваться. Первый путь устрашал и пугал, так как приводил в безысходный тупик, в котором, возможно придется ждать окончания жизни. Второй вариант был светлее и радостнее, а самое главное, гарантировал освобождение, но лишь до тех пор, пока он не погрузился во мглу размышления, гадая, где таится слабое место темницы. Нож так ничего и не решил, медленно угасая от приближающегося сна. Хотя в камере было всегда темно, и оставалось лишь угадывать время суток, но он безошибочно засыпал ночью и просыпался днем. Внутренние биологические часы работали подобно хорошим швейцарским часам. Утором он, как обычно, пробудился от приглушенных звуков возни на кухне. Дождавшись, пока звуки утихнут, он уперся металлическим кончиком в основание полки, а рукояткой — в одну из стенок каземата, тем самым превратившись в гипотенузу образовавшегося треугольника. Деревянный ящик немного выдвинулся, впустив ослепляющие дневные лучи, которые быстро освободили тесную камеру от правления вечной ночи. Возникший бурный всплеск надежды в собственные силы усилил не только моральный дух, но и добавил беглецу порцию богатырской силы. Рукоять проскользила еще пару сантиметров по гладкой стенке ящика. Теперь пробивавшиеся сквозь образовавшуюся щель лучи победоносно заняли добрую половину территории темницы. Нож осторожно соскользнул вниз и, перевернувшись, направился в прямоугольную дверь, озаряемую белым светом. Он спешил, словно был последним задержавшимся пассажиром, который боялся, что входные двери вот-вот захлопнуться.

Юля сидела за кухонных столом, изображая заботливую маму, кормящую своих детей. Перед ней расположились пластиковые тарелки.

— Вот это тебе, Люся, а вот это тебе, Лиза, — добродушно произнесла девочка, накладывая воображаемую кашу по тарелкам, расставленным у игрушек. Куклы широко раскрытыми голубыми глазами уставились на Юлю, примерявшую на себя роль внимательной мамы. Маленькие дети, подобно губкам, впитывают в себя слова и поступки взрослых. Они и не предполагают, что, бездумно подражая родителям, потихоньку учатся азам взрослой жизни. За этими, как может показаться на первый взгляд, детскими поступками скрывается невидимый и тайный смысл мудрости природы.

— Если вы не будете кушать, я вас накажу, — покачав маленьким указательным пальчиком, пригрозила мнимая мама непослушным дочкам.

— Это тебе, а это тебе, — сказал ребенок, изображая, что кормит с ложки своих двух маленьких дочек. Покормив невидимой кашей кукол, она радостно схватила салфетку и аккуратно вытерла сочные пластиковые губы Люси и Лизы.

— Ну вот, видите, все съели, какие молодцы! — похвалила она их.