Вкусняшки!

На антресолях нашлись обитые плюшем наручники — бездушные свидетели былой страстности наших отношений. Я приковал жену к батарее и мог, наконец, вздохнуть свободно.

Даня… Успокоив ребёнка, я искупал его и надел свежий подгузник. А когда обессиленный от плача Даня наконец уснул, я тоже получил передышку.

Заплаканная мама приехала через полчаса и забрала сладко спящего Даньку с собой. Я помог донести коляску до такси и поцеловал мать в щёку на прощание.

Пообещал, что всё будет хорошо.

Оля смотрела на меня, словно загнанное животное. Пока я возился с сыном, она успела съесть немало земли из цветочного горшка и теперь её подбородок был испачкан в грязи.

— Помоги мне, — заплакала она.

— Я не могу контролировать этот голод! Мне всё кажется вкусным, это как наваждение… — Где твои таблетки?

— Я… я спустила их в унитаз, когда стала чувствовать, что теряю вкус. Но… это не прекратилось! Я постоянно хочу есть всякую дрянь. Пожалуйста, Костя, ради бога не ходи на кухню… Но на кухню мне пойти всё-таки пришлось. И от того, что я там увидел… на столе, на плите, в холодильнике… мне и самому захотелось промыть себе желудок и никогда больше ничего не есть.

На столе обнаружился мелко нарезанный салат из газетной бумаги и кошачьего наполнителя. Заправлен оконной замазкой.

В распахнутом настежь холодильнике догнивали остатки нормальной еды — её Оля есть как раз не могла. Вместо этого она выковыряла из щелей в окне остатки монтажной пены и запекла эти кусочки в микроволновке вместе с кремом для рук и парафином. Он заваривала чай из грязного белья, а вместо сахара клала в чашку зубной порошок.

Перевёрнутое мусорное ведро валялось на полу. Было видно, что в объедках кто-то ковырялся.

Но худшую из находок я обнаружил на плите — поднял крышку с кастрюли, и долго не мог понять что там вижу. А потом среди клубьев скипевшейся шерсти показался сваренный вкрутую глаз, и мой желудок наконец сдался.

Извини, Маркиз. Мы с тобой не всегда ладили, но я любил, когда ты дремал, свернувшись на мне клубочком… Оля не знала что ещё можно съесть. Когда я вернулся, она дожевывала подсохшие лепестки тюльпанов, собирая их по всему полу.

Их хватило ненадолго. А когда жена поняла, что кормить её я пока не собираюсь, тут же закатила настоящую истерику и принялась грызть собственные ногти. Скоро показалась кровь, но Оля всё равно продолжила грызть. Пришлось надеть на неё рукавицы и обмотать скотчем, чтобы не могла снять.

Понятия не имею что с Ольгой сделали эти таблетки. Но кто-то за это ответит! Я отправлю в тюрьму всех, кто продал моей жене эту дрянь! Я засужу производителей и распространителей. И даже курьера, который доставил посылку.

Только что Оля схватила и съела таракана, который прополз по стене. И после этого аккуратно облизала каждый пальчик.

Господи, я этого не вынесу.

Почему-то вспомнились слова Юрьича.

«Ты сам виноват, Костик» Ближе к вечеру Оля попросилась в туалет. Временами она выглядела совершенно нормальной, а иногда в неё словно что-то вселялось — демон неудержимого голода, противиться которому жена не могла.

Сейчас она была в «нормальной» фазе. Наверное, поэтому попросила меня побыть с ней в туалете.

— Мне страшно, — пролепетала Оля.

— То, что из меня выходит… оно возбуждает аппетит.

Несмотря на тысячи анализов, врачи так и не поняли, что случилось с моей женой. Бормотали что-то о нарушенном химическом обмене, о необратимом повреждении мозга и прочих страшных вещах. Доктора ничем не могли помочь.

Ольга умерла в психиатрическом стационаре через три месяца. Уборщица забыла в туалете баночку с чистящим средством, и моя жена её нашла. И когда жидкий щёлок стал разъедать её внутренности, делать промывание желудка было уже поздно.

Шесть месяцев я сидел на антидепрессантах, и только потом меня отпустило. Чувство вины отступило, спряталось на самом дне подсознания, чтобы атаковать меня в ночных кошмарах. Но это терпимо. Я, наконец, мог вернуться к нормальной жизни. И вновь примерить на себя роль отца.

Долгое время всё шло хорошо, а вчера я застал Даньку за поеданием бумаги.

В тот же вечер напился до полусмерти. Врачи уверяют, что в два года все дети тянут в рот всякую дрянь, но я знаю, что проблема не в этом. Перед глазами у меня навечно застыла сцена, как моя обезумевшая жена тычет грудь голодному младенцу… Это химическое проклятие Даня впитал с молоком матери. И ничем его уже не вытравить.

Никак не могу забыть довольное лицо сына, его губы, к которым прилипли клочки бумаги, и радостный шепелявый выкрик, при виде меня:

— Вкусняффка! Папа! Вкусняффка!