Еще в тот момент, когда радио разражается мелодией новостной заставки напополам с белым шумом, Дуглас понимает, что его нужно выключить, но раньше, чем он успевает — от резкого подъема боль простреливает спину — выдернуть штекер из розетки, ведущая сообщает о том, что в окрестностях туннеля Норт-Рок найдено мертвое тело.
Добавить в моё избранное
50 мин, 19 сек 6452
Он снова целует ее, теперь уже в шею, и теперь уже непохоже на ластящегося пса, а потом подхватывает на руки и несет в комнату.
— Иначе ты здесь споткнешься, — поясняет он.
Из окна падает прямоугольник розового света, свисающий со стола, как полупрозрачное покрывало. Свет делает заднюю стенку аквариума непрозрачной, и вялые темные рыбы кажутся инкрустированными в кристалл ортоклаза.
Солнце выглядит не кругом, а широкой лиловой в тучах полоской на выемчатом серовато-синем небосклоне. Как язык, облизывающий сумеречное мороженое, думает она. Часов пять, не больше — светать должно рано, все-таки еще не зима, но за окном уже слышится шум техники — расчищают дорогу после паводка. Часов у него нет.
Дуглас еще спит — не раздевшийся до конца, в рваном свитере и носках. Без одеяла. Оно, вдвое сложенное, на ней, и Мелисса понимает, что иначе протряслась бы всю ночь — форточка настежь открыта, и ей приходит в голову нелепая мысль, что рыбы, может быть, неспроста такие медленные — замерзают — хотя в аквариуме термометр показывает двадцать шесть.
Мелисса смело спускает босые ноги с кровати, укрывает его и как есть нагая идет в кухню по розовому рассветному указателю. Холод приятно пощипывает кожу, заставляет тело проснуться — как утренний душ, хотя она догадывается, что может и простудиться. Впрочем, вчера по всем законам природы она должна была подхватить как минимум воспаление легких — и ничего же.
Охваченная внезапным любопытством, смешанным с подобием страха, Мелисса останавливается и медленно — как оцепеневшие в рассветных лучах рыбы — опускает глаза, осматривая свое тело. Ожидает увидеть синяки, или красные полоски на коже, или, может быть, даже кровь, или что еще там бывало после того, как Мэттью вспоминал о супружеских обязанностях, хотя и помнит, что все было по-другому — она просто не верит, что по-другому с ней вообще могло быть, но не находит ничего из этого, и сознание снова заполняет кисель равномерно спутанных, как вязальным крючком, мыслей.
Она находит кастрюльку в шкафу, за складом пыльной китайской лапши и сухой картошки и ставит ее на плиту, думая, что нужно будет купить чайник, неважно, вернется она сюда или нет — скорее всего не вернется, мужчин с нее, в общем-то, довольно на ближайшие пару тысячелетий — а сама, ежась от холода, глотает воду из-под крана, только сейчас почувствовав, как пересохли стянувшиеся коркой губы.
Закрутив кран, она смотрит в хромированный слив в раковине.
— Я нормальная, — констатирует она полуудивленно; и повторяет уже с вызовом.
— Я нормальная, понятно?
Серебряный глаз не отвечает, что само по себе можно считать добрым знаком.
— Иначе ты здесь споткнешься, — поясняет он.
Из окна падает прямоугольник розового света, свисающий со стола, как полупрозрачное покрывало. Свет делает заднюю стенку аквариума непрозрачной, и вялые темные рыбы кажутся инкрустированными в кристалл ортоклаза.
Солнце выглядит не кругом, а широкой лиловой в тучах полоской на выемчатом серовато-синем небосклоне. Как язык, облизывающий сумеречное мороженое, думает она. Часов пять, не больше — светать должно рано, все-таки еще не зима, но за окном уже слышится шум техники — расчищают дорогу после паводка. Часов у него нет.
Дуглас еще спит — не раздевшийся до конца, в рваном свитере и носках. Без одеяла. Оно, вдвое сложенное, на ней, и Мелисса понимает, что иначе протряслась бы всю ночь — форточка настежь открыта, и ей приходит в голову нелепая мысль, что рыбы, может быть, неспроста такие медленные — замерзают — хотя в аквариуме термометр показывает двадцать шесть.
Мелисса смело спускает босые ноги с кровати, укрывает его и как есть нагая идет в кухню по розовому рассветному указателю. Холод приятно пощипывает кожу, заставляет тело проснуться — как утренний душ, хотя она догадывается, что может и простудиться. Впрочем, вчера по всем законам природы она должна была подхватить как минимум воспаление легких — и ничего же.
Охваченная внезапным любопытством, смешанным с подобием страха, Мелисса останавливается и медленно — как оцепеневшие в рассветных лучах рыбы — опускает глаза, осматривая свое тело. Ожидает увидеть синяки, или красные полоски на коже, или, может быть, даже кровь, или что еще там бывало после того, как Мэттью вспоминал о супружеских обязанностях, хотя и помнит, что все было по-другому — она просто не верит, что по-другому с ней вообще могло быть, но не находит ничего из этого, и сознание снова заполняет кисель равномерно спутанных, как вязальным крючком, мыслей.
Она находит кастрюльку в шкафу, за складом пыльной китайской лапши и сухой картошки и ставит ее на плиту, думая, что нужно будет купить чайник, неважно, вернется она сюда или нет — скорее всего не вернется, мужчин с нее, в общем-то, довольно на ближайшие пару тысячелетий — а сама, ежась от холода, глотает воду из-под крана, только сейчас почувствовав, как пересохли стянувшиеся коркой губы.
Закрутив кран, она смотрит в хромированный слив в раковине.
— Я нормальная, — констатирует она полуудивленно; и повторяет уже с вызовом.
— Я нормальная, понятно?
Серебряный глаз не отвечает, что само по себе можно считать добрым знаком.
Страница 15 из 15
