Водосток

— Давай, покажи себя. Покажи себя, я сказал!

Он боится, что ошибся. Что в нем нет особой крови — он ведь не рождался с ней, как Майкл. Что его кровь за эти годы не перегорела в особую, как у Мелиссы.

Тварь медленно высвобождает разбухающую голову из глубины своего тела, как черепаха из панциря. Серый нарост растрескивается в воронку, склоняется, обдавая его гнилостным дыханием — и Дуглас зажигает фальшфейер, вбивая его в разверзшийся над головой зев.

Тварь отпрыгивает, раздувается серым колоколом, а в глубине мерцает багрово-малиновый свет. Ее тело раздувается и светится все сильнее, мечется по поверхности воды — Дуглас вдруг вспоминает, как в школьные годы кидал в лужу ворованный в кабинете химии натрий. Существо хлюпает, равняясь по цвету с утонувшим пуховиком Мелиссы — или с синяком, скрывавшим половину ее лица в их первую встречу — и с треском взрывается, окатывая его столбом грязи.

— Как ты думаешь, что из этого было на самом деле? — спрашивает Дуглас, накладывая на ее обожженную руку новую повязку.

Мелисса, с чисто-белой кожей и мокрыми, облепившими голову волосами, передергивается.

— Вода точно была. И огонь. А так… слушай, что ты с ним сделал? — она вдруг хмурится, кутаясь в его старый свитер.

— Взорвал фальшфейером, — повторяет Дуглас.

— Нет, ты ведь там нашел еще что-то?

— Откуда ты знаешь?

— Ты сам сказал. Сказал, что нашел Ядро. Еще до того, как мы бежали обратно, — добавляет она.

— Я его сжег, — отвечает Дуглас, и она облегченно вздыхает, прислоняясь спиной к ножке стола. Дуглас распихивает пустые бутылки, чтобы сесть рядом, и слышит бульканье. Значит, не только пустые.

Он находит на столе кружку и отливает часть виски в нее, протягивает Мелиссе.

— Давай. Чтоб не заболеть, — поясняет он.

— И за Чистый Город.

— За Чистый Город, — они чокаются не предназначенной для того посудой. Лица их оказываются очень близко — даже ближе чем тогда, когда он догнал ее у подъезда — и Мелиссе вдруг кажется, что они должны сейчас поцеловаться. Она подается вперед, и Дуглас в самом деле целует ее — только как-то неловко, между носом и скулой. Как собака, которая тычется носом в лицо.

— Не больно? — спрашивает он, и только сейчас Мелисса вспоминает, что у нее расквашены губы.

Она качает головой, сдерживая смех.

— Вот и хорошо.

Он снова целует ее, теперь уже в шею, и теперь уже непохоже на ластящегося пса, а потом подхватывает на руки и несет в комнату.

— Иначе ты здесь споткнешься, — поясняет он.

Из окна падает прямоугольник розового света, свисающий со стола, как полупрозрачное покрывало. Свет делает заднюю стенку аквариума непрозрачной, и вялые темные рыбы кажутся инкрустированными в кристалл ортоклаза.

Солнце выглядит не кругом, а широкой лиловой в тучах полоской на выемчатом серовато-синем небосклоне. Как язык, облизывающий сумеречное мороженое, думает она. Часов пять, не больше — светать должно рано, все-таки еще не зима, но за окном уже слышится шум техники — расчищают дорогу после паводка. Часов у него нет.

Дуглас еще спит — не раздевшийся до конца, в рваном свитере и носках. Без одеяла. Оно, вдвое сложенное, на ней, и Мелисса понимает, что иначе протряслась бы всю ночь — форточка настежь открыта, и ей приходит в голову нелепая мысль, что рыбы, может быть, неспроста такие медленные — замерзают — хотя в аквариуме термометр показывает двадцать шесть.

Мелисса смело спускает босые ноги с кровати, укрывает его и как есть нагая идет в кухню по розовому рассветному указателю. Холод приятно пощипывает кожу, заставляет тело проснуться — как утренний душ, хотя она догадывается, что может и простудиться. Впрочем, вчера по всем законам природы она должна была подхватить как минимум воспаление легких — и ничего же.

Охваченная внезапным любопытством, смешанным с подобием страха, Мелисса останавливается и медленно — как оцепеневшие в рассветных лучах рыбы — опускает глаза, осматривая свое тело. Ожидает увидеть синяки, или красные полоски на коже, или, может быть, даже кровь, или что еще там бывало после того, как Мэттью вспоминал о супружеских обязанностях, хотя и помнит, что все было по-другому — она просто не верит, что по-другому с ней вообще могло быть, но не находит ничего из этого, и сознание снова заполняет кисель равномерно спутанных, как вязальным крючком, мыслей.

Она находит кастрюльку в шкафу, за складом пыльной китайской лапши и сухой картошки и ставит ее на плиту, думая, что нужно будет купить чайник, неважно, вернется она сюда или нет — скорее всего не вернется, мужчин с нее, в общем-то, довольно на ближайшие пару тысячелетий — а сама, ежась от холода, глотает воду из-под крана, только сейчас почувствовав, как пересохли стянувшиеся коркой губы.

Закрутив кран, она смотрит в хромированный слив в раковине.

— Я нормальная, — констатирует она полуудивленно; и повторяет уже с вызовом.

— Я нормальная, понятно?

Серебряный глаз не отвечает, что само по себе можно считать добрым знаком.