Водосток

Дуглас понимает, что сначала убьет Мелиссу — не просто убьет, а овладеет ей и сожрет заживо, давясь горячими кровавыми кусками — а потом отомстит твари. Заставит ее страдать за каждый год собственных страданий. Раздавит, как жука. И выжмет последние капли чужой, ворованной особой крови из ее тела, и слижет их с пола, чтобы не упускать ничего из принадлежащего ему. И, может быть, Виктора — Виктор ведь тоже все чувствует, а он, Дуглас, чувствует в нем особую кровь. И тогда станет еще, еще сильнее…

Сзелена-белый водоворот увлекает Дугласа, он наклоняет голову в темноте, открыв рот и выставив язык, тянется к окутывающей его руку сверкающей черноте.

— Папа! Папа, не ешь меня! — тонко, пронзительно восклицает Майкл над его ухом. Совсем маленький, наверное, пятилетний Майкл с золотыми кудрями, пахнущими черничным шампунем.

И Дуглас судорожно отшатывается, падает с алтаря, с остервенением, до царапин вытирая руку о камни. Разумеется, особая кровь еще остается на коже — но важен сам акт отвержения. Ядро тотчас оставляет всякие притязания на его разум. «Ты умрешь, ты слаб, — обещает оно, когда Дуглас распечатывает бутыль с горючим.»

— Ты уничтожишь свое дитя и умрешь«.»

Дуглас задыхается в вони горючего и мертвечины, льет мутную вспыхивающую в фосфорном свечении особой крови жидкость и беззвучно рыдает. Потом чиркает спички, одну за другой, ломая второпях желтые ножки, как птичьи косточки.

Чернота занимается белым, трещащим огнем, словно сама наполовину состоит из горючего. Едкий дым поднимается над алтарем, теснится серым мохнатым медведем у потолка. Дуглас смотрит, слушает шипение испаряющейся, выгорающей особой крови и пытается вспомнить какую-нибудь молитву. Лучше бы — за упокой души; но не вспоминает никакой.

Один за другим вдалеке, за стеной, гулко прокатываются два камня. Вначале Дуглас даже не понимает, почему обратил внимание, а потом вспоминает — он же сам попросил ее.

Сжимая в руках последний незажженный фальшфейер, он разворачивается и вначале не видит ничего. Потом — полоску бурых пузырей на слабо озаряемой последними всполохами пламени поверхности озера. А потом вода вдруг вздувается серым ожоговым волдырем, и тварь несется к нему, как парусник в ураган, выкатывается волной и сбивает с ног.

Дуглас крепко сжимает в руках незажженный фальшфейер и ждет, когда тварь обнюхивает его судорожно и подозрительно.

— Ну же. Я ведь твой последний шанс! — хрипит Дуглас, задыхаясь от ее тяжести.

— Давай, покажи себя. Покажи себя, я сказал!

Он боится, что ошибся. Что в нем нет особой крови — он ведь не рождался с ней, как Майкл. Что его кровь за эти годы не перегорела в особую, как у Мелиссы.

Тварь медленно высвобождает разбухающую голову из глубины своего тела, как черепаха из панциря. Серый нарост растрескивается в воронку, склоняется, обдавая его гнилостным дыханием — и Дуглас зажигает фальшфейер, вбивая его в разверзшийся над головой зев.

Тварь отпрыгивает, раздувается серым колоколом, а в глубине мерцает багрово-малиновый свет. Ее тело раздувается и светится все сильнее, мечется по поверхности воды — Дуглас вдруг вспоминает, как в школьные годы кидал в лужу ворованный в кабинете химии натрий. Существо хлюпает, равняясь по цвету с утонувшим пуховиком Мелиссы — или с синяком, скрывавшим половину ее лица в их первую встречу — и с треском взрывается, окатывая его столбом грязи.

— Как ты думаешь, что из этого было на самом деле? — спрашивает Дуглас, накладывая на ее обожженную руку новую повязку.

Мелисса, с чисто-белой кожей и мокрыми, облепившими голову волосами, передергивается.

— Вода точно была. И огонь. А так… слушай, что ты с ним сделал? — она вдруг хмурится, кутаясь в его старый свитер.

— Взорвал фальшфейером, — повторяет Дуглас.

— Нет, ты ведь там нашел еще что-то?

— Откуда ты знаешь?

— Ты сам сказал. Сказал, что нашел Ядро. Еще до того, как мы бежали обратно, — добавляет она.

— Я его сжег, — отвечает Дуглас, и она облегченно вздыхает, прислоняясь спиной к ножке стола. Дуглас распихивает пустые бутылки, чтобы сесть рядом, и слышит бульканье. Значит, не только пустые.

Он находит на столе кружку и отливает часть виски в нее, протягивает Мелиссе.

— Давай. Чтоб не заболеть, — поясняет он.

— И за Чистый Город.

— За Чистый Город, — они чокаются не предназначенной для того посудой. Лица их оказываются очень близко — даже ближе чем тогда, когда он догнал ее у подъезда — и Мелиссе вдруг кажется, что они должны сейчас поцеловаться. Она подается вперед, и Дуглас в самом деле целует ее — только как-то неловко, между носом и скулой. Как собака, которая тычется носом в лицо.

— Не больно? — спрашивает он, и только сейчас Мелисса вспоминает, что у нее расквашены губы.

Она качает головой, сдерживая смех.

— Вот и хорошо.